3. Какао зимой и цветы.

Зима пробуждает аппетит. Пока на улицах лежит снег, шоколадное пирожное — лучшее лекарство.

декабрь, 1969 После музыкального события на ферме в городе Бетел — ярмарки музыки, хиппи и сексуальной революции, она принимает решение покинуть Нью-Йорк. Сиюминутно. Пропадает откуда-то Мэри Брук всегда внезапно — как и появляется в чьей-то жизни. Теперь у неё в бардачке ключи от пикапа — от Шевроле в жёлтом, как горчица, цвете, «Proud Mary» на кассете и искреннее желание что-то менять. Вечная жизнь дарит массу возможностей: алкоголь, травка и лёгкие наркотики, но она не притрагивается к приятным подаркам семидесятых, и не притронулась бы ни сто, ни двести лет назад. Сегодня она меняет имя на Мэри Брук, вставляет в кошелёк подготовленное водительское удостоверение и проворачивает ключ зажигания. Вр-р-рум! — и горчичный пикап резво срывается с места. Через месяц она снимает комнату в городе Йеллоунайф. Всего сорок пять лет назад здесь был один из центров золотодобывающей промышленности, а в следующем году, как рассказывают местные в разноцветных свитерах и глубоких капюшонах, планируются первые арктические игры. Рядом с городом видна гладь Невольничьего озера, замёрзшего в декабре (ну что за название?); Йеллоунайф лежит в Скалистых горах, а зима тут сухая и очень морозная. Ночь приходит в Йеллоунайф быстро, день задерживается ненадолго. В середине декабря, кутаясь в яркий шерстяной шарф, Мэри Брук получает приглашение — Телула говорит, что ей требуется помощница в кондитерской лавке. У этой женщины смуглая кожа, тонкие косички у лица с вплетением синих ленточек; на фалангах пальцев точки и прямые — татуировки, которые придают облику Телулы особый шарм. Эта женщина улыбчива и вежлива, а голос такой приятный, что не завести беседу с ней просто невозможно. Мэри любит с ней болтать, сидя у стойки с расставленными там банками с какао, специями и кофе. Ещё можно болтать ногой под столиком — это у них обеих в списке привычек. — Просто в какой-то момент я решила, что мне пора остановиться. Приехать в тихий город и заниматься своей тихой жизнью. Между ними с Телулой повисает белое облачко пара, вышедшее из чайного носика. — О, это вишня? Как вкусно пахнет. Налей-ка мне, пожалуйста. У Мэри Брук получается всё: выпечка, глазурь, десерты с орехами и кремом, украшения на верхушках тортов и какао со специями. Тут дело, конечно, не в скрытом таланте — она делала это всё тысячу тысяч раз, и скрыть это от внимательной Телулы не выходит от слова совсем. — Ты выглядишь спокойной, — в карих глазах хозяйки лавки мелькает блик от свечки на подоконнике. — Но почему-то мне чувствуется, что в душе у тебя неспокойно. Мэри делает глоток чая. Не хватает… щепотки гвоздики и жжёного сахара. — В душу я не полезу, — Телула мягко улыбается, — но скажи, Мэри, нужно ли мне о тебе волноваться? — Прошу, не нужно. Всё в порядке. — Давай-ка, присядь ко мне, я заплету тебе волосы, — как знакомо, — пока у нас тут никого нет. У Телулы добрая улыбка и ласковые руки. В смуглых пальцах с короткими ногтями пять тонких резинок: две на косички спереди — такие же, как у неё самой, три просто так; она покачивает головой, напевает под нос, перебирает русые волосы Мэри, друг за дружкой; левая прядка — та, что в центре — и правая прядка. И так по кругу. — Сердце болит, — наконец звучит её признание. — Чувствую. — Скажи, Телула, — зачем спрашивать ту, кто прожила в разы меньше? Но Мэри знает — спросить нужно. — Если бы ты не могла повлиять на что-то, то как бы ты справлялась с этим? — Хороший вопрос. Оно делает мне больно? — Делает. — Каждый день? Ресницы Мэри трепещут. Не каждый. Когда рядом кто-то вроде ласковой и добродушной женщины, по-матерински расчесывающей ей волосы, то, должно быть, болит не каждый день. Мэри в отрицании качает головой. — Я бы приняла боль и поговорила бы с ней. Так, как говорю с тобой сейчас. И я бы сказала ей, — Телула вздыхает, — «мне от тебя больно, плохо, но ты — во мне, а я в тебе. Будь ко мне нежна и милосердна, не делай мне больнее, чем делаешь сейчас, никогда, я прошу тебя, и я приму тебя, и я буду твоей». В ответ на услышанное пальцы Мэри сжимают край шерстяного свитера — Мэри уверена, что Телула видит, как по предплечьям, не скрытым до локтей рукавами, бегут мурашки. — Почему-то мне всегда казалось, что я приняла свою боль. — Наверное, всё же не до конца, — Телула воркует над ухом, — иначе бы в сердце не было беспокойства. Ну-ка, повернись. Какая же ты красавица. Она встречает много хороших людей за эти отрезки жизни в разных городах и странах. Никто из них так ничего и не узнаёт: однажды одна их хорошая подруга просто пропадёт. У Мэри нет ни мужчин, ни детей, ни любви — это непозволительная роскошь. И Телула тоже ничего не узнает, но почему-то в груди скребёт странным болезненным ощущением, что индианка чувствует. Что-то не от этого мира. Как тогда — давно — чувствовал её справедливый друг с пером в волосах. — Недавно я гуляла у озера, — голос дрожит, но Джейн продолжает, — и я увидела, как дети гуськом катятся по горке на куске картона, — искренний смешок, — в тот момент я подумала, что хотела бы себе дочку. — А сына? Неужели мальчишки так плохи? Мэри горестно смеётся. — Или сына. Но я не смогу. Телула ничего не отвечает и гладит ладонью её волосы. Делает выводы. Мэри не сможет сказать ей, что дело в другом — она просто не вынесет, она не сможет пережить своих детей. Мэри не представляет, каково это — видеть, что твоя дочка или сын взрослеют, и рано или поздно ты будешь стоять у могилы с выбитыми на камне именами своих же детей. До закрытия остаётся двадцать пять минут. Телула отпускает её пораньше. Косички сбрасывают Мэри возраст на пару лет (едва ли оно могло помочь), но она обещает себе, что не расплетёт их до завтрашнего вечера. В Йеллоунайфе пустынно и тихо, снег застилает собой улицы; оставляя на дороге чёткие следы ботинок и слушая скрип снега под подошвой, Мэри Брук бредёт в сторону дома. Справа и слева то и дело моргают фонари, со стороны озера слышится чей-то смех. В зимнем Йеллоунайфе её прибежище. — Мне от тебя больно. Пальцы сжимаются в кулаки. — Мне плохо, но я, — из её рта рвано, через дрожь, выходят клубы пара, — я ничего… я ничего не сделаю с тобой и с собой. С каждым шагом ноги всё больше и больше проваливаются в снег: Мэри обнаруживает себя посреди замёрзших лодочных доков, а её правый ботинок — хрусть! — полностью уходит в сугроб. — Будь ко мне нежна, не делай мне больно, мне и так… — нет, ни за что, она не провалится в снег и левым, не сегодня, держись, любимая, держись, — мне так тяжело, я так и не смогла принять саму себя, боже, как же мне больно. Ей не хватает сил: снег утягивает её правую ногу за собой — как болото, трясина. Сейчас — вот сейчас — она упадёт, но Мэри сжимает зубы. Фонари моргают, но прямо над ней ещё светит один, поймав жертву в круг тусклого света. Холодно. О, как же холодно. — Я не понимаю, кто я, — сдавленно шепчет она в край шарфа, — я больше так не могу. Даже если я спрыгну со Скалистых гор, это ничего не изменит, — пальцы нащупывают косички, с любовью заплетённые Телулой. — И я не могу, — скрип, — тебя принять, — скрип, — святые, как же я так устала, я не могу больше убегать. «Как бы мне хотелось, чтобы тотем указал путь. Мне так тебя не хватает. И как же мне не хватает вас всех». Ветер перестаёт бить по щекам — и Мэри чувствует всем нутром, как что-то меняется. Слышит скрип шагов, но понимает, что всё это время стоит на месте, увязнув в снегу. Теперь круг света окутывает кромешная тишина и тьма. Скрип. В центр падает тень. Ах, вот оно что. Топ-топ — ботинок бьёт, ворошит снег, со злостью и отчаянием. Любой, кто заприметил бы Мэри Брук сейчас, любая родная и знакомая душа из прошлого, ей бы гордились. Она не падает в сугроб и стоически пытается выбраться; её глаза жгут злые слёзы, но она (в конце концов) вытаскивает правую ногу из толщи снега. Ура. Ещё чего. В её злом ликовании нет ничего, кроме боли неуклюжей победы: она смогла, теперь она может идти домой, она выбралась. И не так важно, что в чужих глазах она наверняка все эти пять минут выглядела, как идиотка. — Сегодня умер ваш польский друг.  Она замирает. — Он играл на скрипке в филармонии для студентов. У него был приступ. Как же хрупка человеческая жизнь. Как снежинка. — Анджей… — Да. Вдох. — Он умер своей смертью? — Снежинка растаяла сама или умерла от тепла моей руки? Выдох. — Я задала тебе вопрос. — По совету Телулы вы просили не делать вам больно. Оба моих ответа принесут вам именно её. Единственное, в чём я уверен, так это в том, что он скучал по вам. Старик скучал по своей Анне. В горле Мэри встаёт ком. — Простите, — прищур льдистых глаз ей невыносим, — я должен быть к вам милосерднее. Нежнее? — Честно говоря, я рассчитывала, что хотя бы раз получу букет цветов, но ты так и не смог меня удивить. Впервые за невыносимые сотни лет она — наконец — видит на его лице мимолётную, но растерянность. Они встречаются редко: он щедро даёт ей испробовать каждый век, все свои жизни, и приходит только тогда, когда ей становится невыносимо тяжело. Какая чертовски неприятная ирония. — Кажется, я подарил вам кое-что получше. Старик умер сам, подруга с ежедневником проживёт свою долгую счастливую жизнь, а тот подвыпивший предприниматель никогда не коснётся вас, — взгляд острой бритвой падает в местечко меж верхней и нижней губой Мэри, — здесь. Вот как. — И это замечательно, мистер Норрингтон, но я хочу букет. — Букет? — Цветы, Уолтер. Я хочу цветы. На его длинный нос падает снежинка. — Те розы за игру на клавишах. — Я хочу свежие цветы. Розы быстро опали. «Халтура», — намекает её уставший взгляд. — Что за незадача. В этом городе, если не ошибаюсь, снегопад и декабрь. — Меня это не волнует. Кривая улыбка. — Как категорично, Джейн. Учитесь у лучших? Мимо. — Меня зовут Мэри. Хмыкнув, он о чём-то недолго думает — и подставляет ей локоть, обтянутый рукавом шерстяного пальто. — Хорошо. Пойдёмте со мной, Мэри.