4. Карты и неприятные предложения.

Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность — только миг, Дробимый молнией мученья.

Йеллоунайф, 1969 — Погадаем тебе, красавица? Если бы сомнительные религиозные фанатики шейкерских общин прямиком из девятнадцатого века (у которых она имела однажды честь гостить, у сестры Терезы и её кузена Монти, поехавшего крышей) услышали это, то покрутили бы пальцем у виска.  — С радостью, Флоранс. Она не знает, почему соглашается. То ли у цыганки очаровательное платье, то ли дело в Уолтере, который садится перед столиком, но миссис Флоранс его, конечно же, не замечает. Щелчок спички; на старом комоде с зеркалом, помадой и букетом сухих белых цветов вспыхивают свечи. В руках Флоранс появляется колода карт, и Джейн с улыбкой вспоминает милого Джереми, который до смерти любил рубиться в канасту. — Бубновый король — твоя карта, — колода тасуется. — Поищем её, — она снимает по три. — Знаешь, красавица, моя прабабка была замужем за одним дворянином, пока он, поразвлёкшись, её не бросил… Говорят, она нагадала дураку смерть от бешеной лошади, и впрямь. Затоптала, — а вот и та самая карта. — Я, как и прабабка, хорошо гадаю. Джейн опасливо косит взгляд левее от уха Флоранс (с круглой позолоченной серьгой с камушками). Там Уолтер по-интимному, с интересом, разглядывает лицо Джейн. Глаза — хитрые щёлки со всполохами огоньков от свечей. Надо же, мисс Хантер, в самом деле лошадь. Представляете? Джейн дурно. Держи лицо, говорит она себе, ведь уже прошло слишком много лет, чтобы вот так просто терять его. — Посмотрим, посмотрим… Так. Так-так. Ох боже ты мой, ну и карта. Поверить в Бога Джейн проще, чем в цыганские гадания, но да, она хочет услышать что-то. Что угодно. Пусть. Занять время. Хорошо бы что-нибудь приятное, конечно. — Трефовый король… — Фло хмурится, пышет энтузиазмом и раскачивается, пока раскладывает карты. — Тот, кто тебе ближе всех. — Две карты в левый верхний угол, четыре карты в правый нижний. — Туз пик. Очень скоро тебя ждёт долгая дорога… ночью, зимой, — Джейн понимает, что Флоранс больше разговаривает сама с собой, чем с ней. — Сложная дорога, надежды, большое разочарование. Затем… Король червей, семёрка пик. Придётся тебе говорить, долго, тяжело, я вижу неприятности, которые коснутся тебя. Неприятные же у тебя карты. Но не бойся. Это то, что обязательно будет и уйдёт, — Флоранс смотрит дальше. — Теперь посмотрим в настоящее... взгляни же ты, одни тузы! Видишь, здесь червонная карта. Это значит… либо тяжёлая болезнь, либо любовь. Уолтер иронично улыбается. Прелесть, вы только поглядите. С болезнью всё ясно — дар можно интерпретировать и так. Пока цыганка раскачивается, огни свечи плавятся в зрачках Уолтера. Как интересно. Любовь. Почему же он не в курсе? Кто же этот милый друг? Как его имя? На растянутых в нитку губах веселье, но он молчит. К чему мешать этому очаровательному магическому представлению? — Плохие карты, но ничего, были и похуже. Нет смертей. Обычно, когда просят погадать, всегда спрашивают про смерть. Приходи ко мне через пару месяцев. Раньше нельзя. И возьми что-нибудь из моих вещей. Что угодно. Это хороший знак. Хоть лист бумаги, хоть флакон духов. Какая глупость. И всё же…  — Спасибо, — Джейн встаёт, склонив голову в уважительном жесте, — что погадали для меня, Флоранс. Я возьму их. — Хорошо, красавица. Джейн вытаскивает сухоцветы из вазы аккуратно, но парочка веток всё равно ломается. — Это аммобиум, — улыбается Фло, — на языке цветов означает искренность и нежность. Цветы горят, когда она только выходит на улицу из сомнительного пивняка с покосившейся вывеской; кажется, она разгадывает намерения Уолтера чуть раньше самого Уолтера и дарит букет сама себе — и это того злит. В ладони вспыхивает аммобиум — тому хватает мгновения, чтобы обратиться в пепел. Щелчок пальцев за секунду до Джейн тоже слышит. Уолтер не подыгрывает: Уолтеру не нравится. — Обожглись? — Нет. Это была твоя вторая попытка, — где-то в глубине её души боязливо вертятся слова о «пучине невыносимой боли», но Джейн не боится, играет ва-банк. Он не сделает ей больно, нет, не сегодня. — Теряешь хватку. — Я долго вас не видел. Позволите мне маленькую слабость? Вопреки всему Джейн не сомневается, что люди, которых она встречает, по задумке Уолтера должны напоминать тех, кого она потеряла в своих веках приключений. Домбровский, Телула, Полли. Она хорошо помнит тот день, как будто всё случилось только вчера. Дар Уолтера перешёл безболезненной вспышкой — и Джейн, вздрогнув всем телом, открыла глаза, обнаружив себя лежащей на земле; холод и темнота, склонённые головы друзей, шок, пары глаз («Он исчез, у нас получилось!») и тускло светившийся Змей в руке, свет которого вскоре угас. Победа. Так Джейн и думала — год, два, три, пять, рассекая на мустанге посреди прерий, привыкшая к этому миру и не желавшая возвращаться домой, пока однажды не услышала озадаченный голос Маргарет: «— Смотри. Видишь? Тут уже заметны. Я, вроде бы, пока не так стара, но… их так сильно видно. Ох, что за кошмар. У меня завтра встреча в издательстве. — Не глупи, у меня тоже есть. — Нет, у тебя не такие отчётливые. И даже синяков под глазами нет! Мы же вчера всю ночь пили вино. Колдунья. Как ты это делаешь? Джейн смешно оттягивает себе нижнее веко. — Синяков нет? Разве?». Через пару лет Маргарет и Уильям сыграют свадьбу в Сент-Огастин. Наблюдая за тем, как Эймс пудрит счастливое личико и подкрашивает губы новомодной красной помадой, завернутой в шёлковую бумагу в форме карандаша, Джейн заметит, что у глаз Маргарет много морщин, а у губ, носа и между бровей те ещё глубже и заметнее. В своём же отражении она не увидит изменений — и её в голове зашевелится жуткое предположение. — О чём задумались? Несмотря на высокие сугробы и ветер, идти под руку удобно: вокруг тепло, а снег рассыпается, стоит только ступить на белое покрывало дороги. Джейн догадывается, что Уолтер накладывает на них что-то вроде завесы: горожане, которые им встречаются на пути, даже не смотрят в их сторону. — Я? Обо всём и ни о чём, — отвечает Джейн, покрепче схватившись за его локоть. — Я как-то размышляла, смогу ли я завершить свой путь радикальным способом. Почему-то за все эти годы я даже не проверила. — Не сработает, мисс Хантер, можете не тратить на это время, — говорит он тоном, с каким бы учитель объяснял решение задачи нерадивому ученику, — концепция моего подарка весьма специфична. Я дарю вам лучшее, — шурх, с черепичных крыш летит шапка снега, уносясь прочь по ветру, — и я всегда забочусь о вас. — Неужели. — Конечно. Взгляните, вы же даже не можете на меня как следует разозлиться. Время лечит вас, мисс Хантер. — Это не так, — она мотает головой, — оно не лечит. Латает, но не лечит, Уолтер. Почему-то она так и думала: в конце променада Уолтер приведёт её именно сюда. Заброшенная оранжерея Йеллоунайфа. Небольшое серое здание с трещинами и замком на двери даёт понять: делать тут нечего. Внутри уже давно ничего не поддерживается: через заляпанное стекло можно с трудом рассмотреть сгнившие сухие листья, разбросанную землю, песок на деревянном полу и потрескавшиеся горшки, стоящие на столах неровными башенками. Скрип. Уолтер оборачивается, заговорщически смотрит Джейн в глаза. Только сейчас она замечает, что из-под пальто у того торчит узкий чёрный ворот водолазки под горло. Горло, которое ей хочется придушить. Как жаль, что она, Джейн Хантер, не сможет стать этой чёртовой водолазкой. На его смоляных волосах снег, черты лица заострены. Простой человек. Почему она рассматривает его, как будто видит впервые? Потому что очень долго не видела? Или дело в том, что он всё так же дьявольски красив? — Не бойтесь, мисс Хантер, внутри никого не будет. Кроме меня. Первое впечатление: в здании чуть теплее, чем на улице. Второе: тут тихо, и она может услышать каждый звук — шелест его пальто, собственное дыхание, скрип одной из щеколд на форточке оранжереи. — Свежие и настоящие, — напоминает она. Раньше Джейн тянула руки к его горлу, чтобы придушить, а теперь бьёт словами. Найти тут цветы невозможно. Честно говоря, она не представляет, что он задумал. — Не удивлюсь, если на досуге ты наконец решил заняться чем-нибудь полезным и подыскиваешь местечко для аренды, чтобы сажать гладиолусы и пионы. Вместо ответа Уолтер подманивает Джейн за собой и пропадает в темноте поворота. Этого ещё не хватало. Она сразу успокаивает себя: милая, он ничего с тобой не сделает, ведь всё, что он мог, он с тобой сделал, а хуже уже не будет. Иди, ну же, милая. В этой узкой комнатушке на несколько градусов теплее: всё дело в том, что в соседнем доме держат пекарню, тепло перемещается по трубам и прогревает стены. Здесь пыль, крошки земли и горшок из керамики, в котором Джейн видит… Морозник. «Рождественская роза». На неё, на розу, тот совсем не похож, но название он получает не просто так, ведь он цветёт как раз в декабре. Из земли торчат несколько бело-жёлтых головок; две потемнели, склонившись, с остальными скоро случится то же самое — цветы умирают. — Опоздали, как же жаль, — Уолтер поддевает один-единственный цветок, сносно сохранившийся — хрусть! — и отрывает от стебля. — Наверное, нам стоило прийти раньше, но вы захотели сходить к гадалке. Флоранс. К слову, какое говорящее имя, не находите? Соберись, убеждает себя Джейн, он просто хочет пробудить в тебе чувство вины, вы же уже через это проходили, правда? Одна из косичек в руке Уолтера; сорванный им цветок прижат резинкой — теперь у неё в волосах морозник. В оранжерее ей становится пугающе тесно: маленькая комнатка, полумёртвые цветы, тишина и Уолтер, занимающий своим величием почти всё пространство. — Дело ведь не в цветах, мисс Хантер? Она смотрит на кромку ворота водолазки и сглатывает. — Это ваше представление сегодня, эта беседа с индианкой. Вы хотели увидеть, — он делает акцент, — меня, — даже шёпот звучит в комнатушке оглушающе, Джейн хочется съёжиться и исчезнуть. — Не понимаю, почему вы меня не позвали, но я позволю себе предположить, что всё дело в гордыне, которая развилась у вас за эти годы, — обманчиво-мягкая улыбка, — но кто я такой, чтобы убеждать, что гордыня это плохо. Вздох. — Спасибо за цветок, Уолтер. Если бы она смотрела не на ворот, а Уолтеру в лицо, то увидела бы, как его бровь взлетает в эмоции удивления. В комнате мало воздуха; трудно дышать, но договорить она обязана. — …я прошу тебя забрать подарок. — Вам понравилось? — Я пережила три десятка президентов в этой стране. Едва ли. — Почему бы не пережить четвёртый? — Я больше не хочу. Прищур. Интерес? Или Уолтер просто не в восторге от этого заявления? — Сначала вы бежите за мной, чтобы убить меня, а теперь бежите за мной, чтобы я наконец подарил вам смерть, — осклабившись, он берёт её ничего не выражающее лицо в ладони, — это просто очаровательно. «Я так устала», — ему не нужно читать эти мысли в её голове, он видит это в тусклом безжизненном взгляде её глаз. Конечно, разумеется, он представляет, как она устала. — Возможно, я смогу помочь. Только если вы согласитесь помочь мне. Спина Джейн Хантер прямее спинки стула, в глазах — ни капли страха. Бояться здесь некого и нечего. Ей не нужно соглашаться или отказываться от предложения Уолтера вслух: ставки в очередной раз высоки, она не может не участвовать. Она согласится. Лоб упрётся в плотную ткань ворота, и Джейн по-детски раскроет глаза. Как же он пахнет… Чем-то очень знакомым. Пока она насквозь пропахла выпечкой и сладостями, Уолтер укутан в аромат деревьев, луговых и сухих трав, запах земли Гранд-Каньона и дымного угля, коптящегося в печи поезда. — Постарайтесь выспаться, — палец нежно крутит косичку с цветком, губы касаются её растрёпанной макушки, — обещаю, вам будет интересно. Вы же любите приключения.