Часть 2

Прошла неделя с последних событий. Утро выдалось спокойным, но с одним — но. Город стал оживлённее и дело не в новых лицах. Те сидят смирно и просят побольше, в работе полезности от них никакой. Они видят то примитивные инструменты впервые. Люди воодушевлены, энергичны, но тихи как будто что–то должно произойти. Все ожидают чего–то, а чего лучше всего спросить на кухне где наши повара никого к себе не впускают, но каждого видят. Кухня жила по–своему как отдельный организм города. Девочки суетились за столами нарезая, кидая и перемешивая ломтики продуктов. Ножи об доску и стук ложек об миски, кипение казанов и журчание из кранов смешивались в свой собственный ритм. Отточены до автоматизма — ловкие пальцы шинковали овощи, кисти рук подбрасывали ломтики в миски, запястья выписывали круги при перемешивании. Земельный крот перевел воду со старого бойлера на кухню, и они не нарадуются свежей горячей воде. Теперь из кранов лилась не ржавая жижа, а настоящая, чистая горячая вода — роскошь, которую поварихи встречали с восторгом, как дети подаркам. Они мыли руки под струей, подолгу держали ладони под теплыми потоками, будто пытаясь смыть не только грязь, но и усталость. Во время готовки они успевали обсуждать многие секреты. Много, много болтовни. Обсуждение меню или просьба подать тарелку могло перерасти в не раз услышанную и рассказанную жизненную историю и так же не раз обсуждённую. "А в прошлом месяце, когда соль кончилась... Вот тогда было весело!" Эти байки стали частью кухонного фольклора — их рассказывали с одинаковым воодушевлением в сотый раз, как любимые сказки. На перерыве болтушки рассаживались за обшарпанный стол и беседовали, попивая кипячёную воду с яблоками. Дольки тонко нарезаны с ровными срезами и красиво выложены в блюдцах. Приятно видеть девчонок такими, с крошечными радостями, а то сами едят не больше остальных. Дураки решили, что им нужно есть еще меньше ведь они насыщается парами от готовки и не чувствуют голода. Их щеки, должно быть розовые от плиты, на самом деле были бледными от недоедания; а ловкие руки, так лихо орудующие ножами, порой могли дрожать от слабости. – Да чтоб у вас желудки вывернулись. – Дарья влетела на кухню с грохотом поставив гору мисок к чистой посуде. – Чтоб у вас зубы выпали да рты склеились. – Мы обернулись на нее застыв. Не каждый день увидишь ее столь разгневанной. – Вы хоть знаете, что эти скоты сделали?! Чертов песчаник пробрался в кладовую и прям там жрал. Как крыса хрустел в углу еще и глаза бы светились. Он у меня со свистом оттуда вылетел.  – Ее трясло. Она показала, как "выпнула" вора — резкий взмах ладонью, будто отшвыривала невидимого грызуна.  Не зная, что сделать дальше она ходила туда–сюда, хватая что попадется под руку и переставляя на другое место. Вконец стала рьяно тереть стол тряпкой. –Тебе что нужно? – Устав драить стол она села, придерживая пальцы на переносице. Тряпка улетела в ведро. – Забежал посплетничать. – Дарья молчала. К разговору присоединились дамы. Юлия достала дополнительный стул из— под стола, вытянув его ногой. – Шепчется что совет что–то запланировал. – Весело закусив яблоко Эмма попивала воду. – Здорово если будет праздник. Мы бы сделали вкусные блюда и одели бы наряды… а потом начались бы танцы. – Ее подпихнула соседка, когда она начало импровизированной танец сидя. Они обе схожи почти как сестры, но Фина имела глубокое разочарование в праздниках. –  Нашла чему радоваться, сделают торжественное собрание всего лишь. Праздник она захотела. – Снова твой угрюмый настрой, Фина ты можешь присутствовать в начале и уйти позже. – Эмма скривилась. Выковыривая косточку из яблока. — Может, хоть музыку включат, – Мечтательно произнесла она. – И пироги испечём. С песчаными червями, конечно, но все равно пироги! – О невозможных праздниках будите потом спорить. Ты можешь поставить людей на вход кладовой? – Сейчас она смотрела на хомяка опустошающего подставленную девчонками тарелку набив обе щеки. Дурная привычка прибилась сама, когда приходилось бежать по срочному делу только сев за стол. Дарьи хватило кивка для успокоения. – Что там с праздником? – Ничего. Говорят, что что–то будет, видели, как заходили в общий зал и все. – Я хохотнул. Меня пробило на смех как от без причинной шутки. Забавно, но пока слухи вызывают человеческий восторг их можно терпеть. – Да ладно вам, – Отмахнулся я, чувствуя, как смех постепенно угасает, оставляя после себя легкое послевкусие абсурда. – Может, и правда, просто собрание. – Ой оставь, мы помоем. – Они подхватили миску и отставили к чашкам с остатками недопитого, тоже слегка посмеиваясь.  – Тогда прощаюсь. Свет начал то гаснуть то зажигается. Мигала кухня, а через раздаточное окно видно, как свет мигал в столовой. Лишь несколько зевак за обедом флегматично подняли глаза к потолку, остальные продолжали жевать, будто световые конвульсии были частью привычного меню. Дверь на кухню открылась, но без входящего, пока крошечная тень не проскользнула внутрь. Маленькая Маша прошмыгнула прямиком к Дарье. – Машенька, солнышко, ты уже поднялась, пойдем скорее. – При ней ее гнев полностью сменился на милость. Она достала с полки еду завернутую в полотенце и вручила Маше. С малышкой хором поздоровались, затянув ее в разговор. Ее расспрашивали о новом на что она обменивала сплетни. Руку взяли слегка потянув вниз. Маша успела догнать меня среди толпы и теперь сжимала мне ладонь крепче, а сверток теснее прижимала к себе. Она могла показаться робкой, но глазами просила о конкретно просьбе. – Почему ты не спустишься как обычно по параллелям. — "Параллели" — детское название служебных тоннелей, где трубы и кабели бегут рядом, как линии на тетрадном листе. – Ты здесь и меня проводишь по—другому. – Цепкая хватка детских пальцев не ослаблялась. – Я не собирался спускается. – Но свет сильно сбоил, ты должен спустится чинить генераторы? – В конце она сама перестала быть в уверена и утверждение перешло в вопрос. – Не всегда, но часто. –Понятно. – Расстроившись она развернулась и собиралась уйти через параллели. – Ладно, ладно, гуляем. Спускаться сегодня я правда не хотел, но могу тебя проводить. Может пройдем через крышу.  Для нее показывал пальцем вверх с улыбкой на что она закивала. Её ладонь снова вцепилась в мою теперь уже с победным энтузиазмом. Сверток под мышкой шелестел, выдавая содержимое: сухари, если судить по звуку. "Детям с подозрительными свёртками" действительно было небезопасно. — Давая тогда через лестницы. — Пошли. Маша шла рядом, не отпуская моей руки. Ее маленькое личико было серьезным и сосредоточенным. Она, казалось, чувствовала ответственность за этот поход, за то, что вытащила меня из моего обычного распорядка. Я улыбнулся ей, стараясь подбодрить. —Ты правда думаешь, что это из—за генераторы? – спросила Маша, прерывая тишину. —Возможно. Или что—то еще. Здесь всегда что—то происходит, – ответил я, стараясь не вдаваться в подробности. Не стоило пугать ребенка рассказами о странных аномалиях и энергетических всплесках. План был прост, пешком подняться до крыши, а оттуда спустится через лифт. Она весело перепрыгивала чрез ступеньки, я же молился дойти до следующего пролета. Мы совершали неспешный обход города постепенно поднимаясь на крышу. Полностью застеклённую верхушку задумывали как теплицы чтобы естественная среда брала на себя часть затрат, но теперь содержание стало слишком дорогим или просто бесполезным. Зато с высоты можно рассматривать обе стороны от стены. За пределами города лишь пустыня, только бесконечное "После". То, что когда—то называлось землёй, теперь было выжжено до минеральной памяти — плоская, трескающаяся пустыня, где даже камни рассыпались в песок под взглядом солнца. Под солнцем истлело все то что не являлось камнем, но и он тоже рушился временем. Всё, кроме самого понятия пустоты. Песок и камни – это все то что могут знать люди от рождения до смерти если смогли родится. На рассвете и закате красный песчаник иногда изменяется и кажется, что по горизонту кто—то путешествует. Сложнее всего было с погодой. Неважно, жуткая жара или леденящий холод, все одно, всегда стояла сухая духота и никогда ничего не менялось. Воздух оставался густым и мёртвым, ни ветерка, чтобы сдуть пыль с ресниц. Ни намёка на влагу, кроме собственного пота, тут же впитываемого раскалённой атмосферой. Но и здесь, вопреки всему проросли люди вместе с городами. Закрытые города, дающие надежду на жизнь и также пропадающие во времени Оазисы. Только тут можно ощутить глоток свежего воздуха, совсем немного, но можно. Купол города защищал нас от внешней непогоды оберегая внутри собственный мир. Иллюзия чистого голубого неба неизменный вид для живущих здесь. Может если бы вы были в нужном месте в нужный момент, то могли бы увидеть облака, но вы нигде больше не увидите настоящие облака и только под куполом можно познать дождь. Оправданная радость в том, что главное здание опоясывало город крепкой защитой в форме сомкнутого месяца и вид можно было назвать красивым. Стены из почти самовосстанавливающегося сплава сохраняли идеальную гладкость, отражая песчаные бури, словно отряхивая пыль. Лишь при определенном угле зрения можно было заметить еле видные голографические метки. Швы между панелями раньше подсвечивались мягким синим пульсом — система мониторинга, тихо напевающая себе под нос данные о давлении и температуре. По ночам этот ритмичный свет мог напоминать дыхание спящего кибернетического бога. Но красота эта была обманчива, как мираж в пустыне. За стенами, казавшимися неприступными назревали беды. Изношенные фильтры, требующие замены, трещины в куполе, которые латали как могли, нехватка ресурсов, ощущаемая все острее с каждым годом. Насколько бы город не пытался быть раем сейчас все катится в пропасть. Иллюзия рая, созданная куполом, лишь подчеркивала контраст с реальностью, в которой каждый боролся за свой кусок искусственного неба. Когда–то врата городов были открыты для всех а люди, посетившие их, разносили слухи о вечных ботанических садах. Возможно, когда–то так и было, но сейчас мифические рассказы слишком преувеличены. Отныне Оазисы в большинстве своем сказки, а те что еще остались доживают то последние что им осталось. Старики, помнившие эти рассказы о цветущих садах, становились все более молчаливыми, их воспоминания – опасным грузом, напоминающим о потерянном. Молодежь, никогда не видевшая ничего, кроме искусственного неба и серых стен, могла заглянуть за стены, но увиденное их разочаровывало. Иногда кто—то из молодых мог решался на побег. Они пробирались к периметру, к тем самым вратам, которые, когда—то были открыты для всех, и пытались прорваться наружу, в пустыню. Большинство из них погибало, не успев сделать так сказать нескольких шагов. Все же купол значительно меняет природу, к которой они привыкли. Их не возвращали, если только они сами смогли доползти обратно. Те, кто возвращался, сломленные и разочарованные, но живые. Они приносили с собой лишь одно – подтверждение того, что за пределами Оазиса нет ничего, кроме смерти. И это знание, как ни странно, удерживало остальных от отчаяния. Не знаю, что этим они хотели добиться. Опыт приобретённый на практике был известен, и никто его не скрывал, а они думают найти там новое. Слухи о внешнем мире, о его безжалостности, становились все более жуткими, обрастая новыми подробностями о пожирающих песчаных бурях, о мутировавших существах, рыщущих в поисках добычи, о ядовитых испарениях, поднимающихся из трещин в земле. Я как—то в далеко видел пыльный след от передвижения чего—то или кого—то, но он был на самом горизонте и возможно это было нечто иное. Как только прогулка окончилась на опущенном лифте мелочь рванула вперед, я же решил поздороваться раз все равно спустился. Успешно доставленная еда накрыта на стол и дожидаясь Филиппа Маша отсела на стул. — Там на верху замышляют что—то? Кипишь подняли нешуточный и заставляют потоки в зал перестраивать. – Он говорит о том, что все работает, но если часто щелкать переключатель, то и надежная лампочка может перегореть. — Видно праздник замышляют. — Ну если так, то можно поесть. – Он сел на пол рядом с низким столом попутно похлопав Машу по макушке оставив ей леденцы. – Я бы столько сказал, но ты сам мне не меньше расскажешь так что займемся делом и если будет еда, то мне тоже отложите. – На пример он показал кусочек от его обеда, а после сразу съел его. — Найду лучшее. – Пообещала, маша что до этого сидела тихо.  — Тебе не надо делать это самой. – Ее быстро осадил Филипп и совершенно прав. Ее порыв помочь родителям был искренним, но детская наивность могла привести к непредсказуемым последствиям. —Приятного аппетита Филипп. Пока составлял ему компанию я раздумывал что сделаю потом. Спускается не хотел, но подниматься тоже не хочу. Я уже здесь, я спустился и понял, что поднять обратно нет физических сил. Куда бы я мог на уровне пойти сейчас? К самому интересному — к пульсирующему сердцу, к генераторам. Генераторы такое обширное обозначение разных машин, ох, хотя припоминаю что некоторые единицы имеют, имели личные названия. Проходя мысленно мимо основных конструкций рассматриваю их заново в голове прокручиваю их полные названия. Л.О.С (Линейные Основные Системы) – по сути вены кабелей. Э.Л.А.С (Электро Локальные Автономные Станции) – отдельные мини генераторы. Э.Л.И.С (Электро Индукционные Синхронизаторы) – злобные штукенции. Связку из ЭЛИСов мы звали "Элистин" — словно это была не машина. Рядом высветилась техническая сводка, досье на вредных обитателей уровня. Часто методички пропадали и после очередного случая я стал запоминать их наизусть. Принцип работы. Основные части. Катушки нового поколения, создающие беспроводную энергосеть в радиусе. Питание без проводов. Магнитные амортизаторы, гасят вибрации от соседних генераторов, чтобы ЭЛИС " не сбивался с ритма". ИИ—контроллер на квантовом чипе. Термическая система для охлаждения. Скрытый логотип — инициалы (L.E.), выгравированные на обратной стороне панели. Мысли притягивают. Я всегда в это верил, подразумевая позитив, но сейчас, когда дикий рев сотряс воздух, заставив нас всех вздрогнуть, эта мысль пронзила меня с особой остротой. Филипп вскочил в одну секунду со мной, а его стул грохнулся на пол. —Вверх. Беги. Не оглядывайся. — Не теряя ни секунды, мы, вместо того, чтобы бежать от опасности, направились прямо к источнику рева успев наказав девочке подниматься под страхом смерти. Ситуация оказалась той, когда при всей предосторожности все равно случится коллапс. Филипп бежал впереди, его силуэт едва угадывался в полумраке. И вот мы уже у самой двери машинного зала. Запах едкого горелого металла и озона резал ноздри. Элис—7 серьезно вышел из строя и был на грани уничтожения. Вырвало треснувшие крепежи, и движущийся элемент безостановочно набирал обороты разрываясь изнутри, а его целиком почти отрывало от пола. Филипп, не сбавляя скорости повернул к другим Элисам, изолируя малейшую возможность седьмого их затронуть по цепи. Действия делали, не сговариваясь понимая, что нет для этого времени, но я слышу его маты и простую фразу "… лампочка перегорела, блядь!" адресовав проклятие тем, кто отвечал за перенаправление потоков в потоки в зал. Он как одержимый, метался между машинами, отключая, перенаправляя, импровизируя на ходу. Он был гением, чертовым гением, но даже гений не всесилен перед лицом такой катастрофы. Я видел, как пот струится по его лицу, как напряжены мышцы, как в глазах плещется упрямая решимость. Осторожно приближались к механизму прикрывал лицо руками от жара чтоб не перегореть самому раньше, чем генератор. От Элиса—7 с треском отлетела огромная металлическая пластина, пролетев в сантиметрах от моей головы и с грохотом врезавшись в стену. Медлить нельзя! Остальные платины могут угодить в место похуже. Разобрать за что хвататься невозможно. Внутренняя обшивка также пошла разрывами оголив сердечный элемент машины. Вырабатывая энергия выходить сквозь трещины ярким светом. Пытаясь схватить хоть что—то схватил тормозной рычаг, но меня бьет электрическим разрядом выжигая нервы. Пальцы сжимаются на деталях сами, мышцы свело в неестественном спазме — пальцы скрючились, впиваясь в металл с силой, достаточной чтобы сломать чужие кости. Кожа на ладони мгновенно обуглилась, покрылась пузырями с желтоватой жидкостью, которые тут же лопались, обнажая ярко—красные слои мяса. Не закричал, но собственный голос услышал лишь как глухой стон — уши заложило от адского гула генератора. Только запоздало понял, что мне почти оторвало кисти, но я успеваю дёрнуться назад. Мне почти откусило пальцы или с них содрало мясо озверевшим корпусом. Я резко опустить рычаг надеясь остановить эту мясорубку, но безуспешно. Оголённый ротор питал сам себя, а отключение не помогло соответственно. Защитная обшивка с корпусной изоляцией раскрывалась, отскакивая с лязгами и схлопывалась обратно капканом захватив мясо с пальцев. То, что отделилось размотало по винтикам и поджарилось уже в труху. Отшатнувшись, прижимая изувеченные руки к груди. Кровь пульсировала, обжигая кожу заново. В черепушке гудело, словно там тоже вращался этот проклятый ротор, проклятый низкий болевой порог. Я смотрел на обезумевшую машину, как завороженный, не в силах оторвать взгляд от этого танца. Нужно было что—то делать. Стоять и смотреть, как эта железяка пожирает сама себя, было равносильно самоубийству. Кто знает, что произойдет дальше? Взорвется? Разлетится на куски? Подгоняемый адреналином, нашарил крышку от парового клапана, сорванную взрывом. Сдерживая ее на месте, достаточно приоткрыл щель и, превозмогая боль, просунул руку внутрь, чтобы вырвать источник безумия. Пальцы скользили по горячему, ребристому металлу, обжигая снова в который раз и без того израненную кожу. Но отступать было нельзя. Это был единственный шанс. Нащупав пульсирующее металлическое, вцепился в сердце машины, дернув на себя. Сначала ничего не произошло. Элис—7 сопротивлялся, не желая расставаться со своей частью. Боль, чувствую, как костюм начал плавится, склеивая меня с машиной.  Но не отпускал. Дернул снова, сильнее, отчаяннее. Раздался скрежет, визг металла, и что—то оторвалось. Выдернул руку, сжимая в ладони окровавленный, дымящийся осколок. Машина задрожала, словно в предсмертной агонии, и затихла. Я отполз назад, оседая на пол. Тишина обозначила окончание. Дыхание было прерывистым, поверхностным. В глазах темнело. Посмотрел на свою руку, на этот кусок осколка. Посильнее сжав его и отбросил от себя подальше. Сквозь пелену в глазах видел лишь тусклые отблески аварийного освещения, пляшущие на искореженной поверхности. Большая смертоносная махина теперь просто груда мусора. Я победитель, ничем не лучше. Подбежал Филипп пытаясь поднять меня и осмотреть, понять какие последствия. Прикрываемые руки подозрительно привлекли его внимание. — Насколько серьезно? — Его глаза бегали по мне, останавливаясь на руках, которые я инстинктивно прижимал к груди. — Вставай, нужно поднять тебя наверх. — Он тянул меня к себе пытаясь помочь встать на ноги. — Не хочу. — Выдохнул я, — Совсем не хочу. Оставь у капсул. – Он говорил неслышно для меня и только из логики понимал, что он хочет. Элистины остались позади. Их гул растворился в монотонном шуме вентиляции. Мы добрались до секции с созидательными генераторами. Филипп втолкнул меня внутрь, и я рухнул на свое спальное место потертый матрас в углу, рядом ящик с инструментами, заменяющий тумбочку. — Держись. — Пробормотал он, роясь в ржавом шкафчике с красным крестом, заляпанном пятнами неизвестного происхождения. Филипп замер, глядя на мою руку с выражением человека, который понимает, что любое прикосновение будет пыткой. — Если я начну отдирать ткань, ты вырубишься. — Констатировал он, проводя пальцем по краю обгоревшего комбинезона. Материал спекся с кожей, превратившись в черную корку. Филипп задумался как правильнее обработать раны, как отодрать материал одежды от тела без прихваченного им же мяса. Просто заливать антисептиком и забинтовывать? Медик не прошедший обучение кажет что будет смерть от заражения. — Тогда режь, справлюсь, — Стиснув зубы, уперся спиной в стену. Он вздохнул, достал складной нож предварительно продезинфицировав его и принялся за работу. Первые надрезы дались с трудом, ткань хрустела, как тонкий лед. Антисептик шипел на открытых ранах, пахнул химической горечью, а я кусал губу до крови, терпя. Он работал молча, только вздрогнул, когда я невольно дернулся, и нож чиркнул по живому. — Черт, — Филипп оторвал последний лоскут. — Тут не просто бинтовать надо. Тут...— Он замолчал. — Просто залей и замотай, — Перебил его, откидываясь на матрас — Ты же вычистил все. И дай что ни будь, чтобы не чувствовать. – Кивнув он достал из кармана плоскую фляжку. — Это не обезболивающее. — Выдал мой голос новый факт. Филипп убрал ее обратно в карман. Он молча сидел на краю матраса, наблюдая за мной. — Что случилось? — Спросил я, чувствуя, как спирт начинает действовать, расслабляя мышцы и притупляя чувства. В его глазах читалось какая—то... растерянность? После он принялся за бинтование. Его движения были быстрыми и точными. Он вздохнул, провел рукой по волосам. — Мне нормально Филипп. Проверь мелкую и начни чинить элисы, это важней. — Филипп замер на мгновение, словно взвешивая слова. Важно было сосредоточиться на том, что предстояло сделать. Закрыв глаза, стараясь отстраниться от боли, от ощущения, что тело предает меня в самый неподходящий момент. —Элисы, — Повторил ему – Они важны Филипп, иди. Без них мы не сможем продолжать жить. — Я снова открыл глаза, наблюдая за тем, как он аккуратно обматывает бинт вокруг раны на другой руке. — Ты уверен, что сможешь справиться? — спросил он, не отрывая взгляда от своей работы. Я почувствовал, как его голос дрогнул. — Первый раз что ль. — Я скоро вернусь, постарайся не двигаться. Я снова закрыл глаза. Остался один в импровизированной палате. Боль немного утихла, но слабость не отступала. Через время услышал тихие шаги. Мне ввели лекарство. Боль от иголки пронзила все тело, будто тело, после пережитого, само усилило ощущения, но потом боль начала отступать. Я почувствовал, как мышцы расслабляются, а сознание проясняется. — Я достала. — В руках Маши был шприц. — Спасибо, но тебе нужно выучить лекцию о послушании. — Не за что, теперь отдохни. — Только вот она сама накрылась одеялом и села рядом свернувшись калачиком, быстро заснув. Остаток дня я провел, разглядывая свои обожженные пальцы и думая о капсулах. Они были совершенны. Среди масляных пятен и обрывков проводов, постепенно вырастал макет, попытка воссоздать то, что мы потеряли. Корпус слепил из обрезанных пластин брони, скрепленных заклепками, трубки взяты с системы охлаждения. Панель управления вовсе кусок жести с нацарапанной маркером разметкой для кнопок. Он не работал. Он не мог работать. Если бы мы могли сами воссоздать подобную капсулу, то решили бы многие проблемы. Тратил свободное время на воссоздание механизма, но штуковина относится к тем потерянным технологиям прошлого без чертежей, без технического описания и без возможности повторения. Они не оставили ничего, исчезли вместе с теми, кто их понимал. Я сжал кулаки, чувствуя, как под повязкой сочится кровь. — Почему? — Ответа не было. Только тихий скрип моей самоделки, разваливающейся под собственным весом. Нет ответа. Нечем было ответить. Продолжал работать без чертежей, без понимания, по инерции. А мы... Мы только притворялись, что можем его починить. Как—то давно из пустыни притащили полностью нерабочую капсулу с именем Индал. Ее не так боязно разбирать по кусочкам силясь понять, как она работала ведь она уже не дышала голубым светом, не жужжала, не реагировала на прикосновения. Вот же сложная штуковина и высший прогресс человечества. А что может служить показателем прогресса? Может быть штуковина что может «из ничего» воссоздавать что—то физическое. Сделать так чтобы она могла воссоздать свою инструкцию они не додумались, а то мало ли что случится. Определил, что они перестраивали атомные и химические элементы в нужной последовательности, хах, буквально из воздуха получать предмет, но мы обычно обменивали ненужное на необходимое. Там еще была некая материя, но до этого еще я не додумался. Внутри обнаружился резервуар с засохшей субстанцией той самой "материей—катализатором". Без неё капсула лишь перерабатывала, а не творила. Обмен, а не создание. Микросхемы выглядели как застывшие нервные узлы, с переплетениями, которые не повторялись дважды. Кристаллическое ядро реагировало на манипуляции, мерцая в такт моему дыханию, будто дразня. Детали крепились без болтов будто вырастали друг из друга. Попытка разъединить их оставляла следы плавления словно капсула может самоуничтожалась при полном вскрытии. Мне лишь бы успеть до того, как Ханг окончательно сломается иначе остался только Крезон относительно рабочим. Бозалис сломан над чем постарались тогдашние инженеры. Изначально считали, что изучение капсул дело важное, но неудачи охладили к ним интерес, другие же капсулы работают. Моя теперешняя попытка разобраться в их строении продолжается разложенными деталями на полу. В записях описал каждую деталь, трубку, их взаимодействие и прочую теперь кажется ересь. Тетрадка номер шесть заканчивается под последние листы с корявым подчерком. Под конец исчиркал лист мазней — кляксой, вырвал его и кинул смятый листок в стену. Ночевать останусь внизу.