Часть 3

Раним утром проснулся от внутреннего толчка, от чувства что нужно проснутся. Не сон, не адреналин, а чистый инстинкт, шепчущий: «Вставай. Сейчас.» Первое, что я ощутил это липкую влагу на руках. Сукровица проступила сквозь бинты, оставив противные разводы на простыне. Пришлось медленно разматывать старые повязки. Они отлипали от кожи неохотно обнажая воспаленные края ран. В воздухе повис сладковато—металлический запах свежей и старой крови. Из ящика достал стерильные бинты, белые, плотные, еще с аптечной стерильностью. Каждый виток вокруг ладоней давался с усилием: боль пронзала руки шевелением осколков стекла под кожей. Но к этому уже привык. Новый костюм висел на спинке стула, темно—серый, почти черный, с едва заметным переливом ткани. Одевался медленно, стараясь не шевелить конечностями лишний раз. Материал скользил по коже, холодный и чуть жесткий, словно броня, а не одежда. Перчатки надел поверх бинтов. Тонкие, идеально подогнанные по размеру. Они скрыли все следы ран, превратив руки в безупречный инструмент. В зеркале отразился чужой силуэт. Подтянутый, собранный, без единого намека на слабость. Только в глазах, если приглядеться, еще плавала остаточная усталость, но ее никто не заметит. Сегодня предстоит работа. Боль лишь напоминание о том, что я еще жив. А бинты и перчатки последняя грань между мной и тем, что мне предстоит сделать. Система климат—контроля еще не переключилась на дневной режим, в комнате стоял искусственный холод, как в холодильной камере. За метафорическим окном датчики показывали +52°C, но это было лишь начало. К полудню песок раскалится до смертельных 80 и более. Дверь в коридор открылась с тихим шипением, выпуская меня в полумрак блока. Шаги почти не слышны, подошвы ботинок бесшумно касались полированного пола. Светодиодные полосы на потолке мерцали в режиме утреннего освещения, холодный, почти больничный свет, призванный будить, но не согревать. Филипп оставил записку с просьбой провести осмотр вместо него, пока он чинит Элис. Первым делом проверка систем жизнеобеспечения этажа. Водяные фильтры сектора глухо стонали под давлением, а стены вибрировали от работы гидравлических насосов. Мембраны обратного осмоса проверены, одна уже покрылась кристаллическим налетом. Мониторы от центрального процессора показывали: Замена через 72 часа. Обнаружена аномалия: расход воды в этом секторе на 12% выше нормы. Запас воды: 68%. Фильтры тонкой очистки: износ 43%. Температура внешнего контура: +49°C. Прошел вдоль ряда рекуператоров, прислушиваясь к их равномерному гудению. Некоторые слева издавали прерывистый писк, словно что—то застряло в их вентиляционных лопастях. За защитной панелью, внутри, оказался слой мелкого песка, забившегося сквозь внешние фильтры. Пустыня всегда находила способ проникнуть внутрь. Аккуратно, чтобы не повредить чувствительные сенсоры, очистил механизм и теперь эффективность воздухообмена и теплообмена восстановилась. Для эксперимента в секторе соорудили гидропонные плантации. Здесь воздух был влажным, густым от запаха дрожжей и зелени. Автоматические грядки с генномодифицированными культурами тянулись под потолок теплиц, их листья шелестели под искусственным ветром системы вентиляции. Местный терминал также отображал данные: Уровень питательных растворов. Бак A—4: требуется долив (остаток 32%). Фильтры B—7: засорены (замена через 48 часов). Я отметил данные в планшете, попутно сорвав пробу с крайней грядки. Листья были слишком жесткими, с нехарактерным сизым оттенком. Сразу же проверил осветительные панели, расположенным над проблемной грядкой. Каждая из них представляла собой сложную систему линз и светодиодов, настроенных на определенный спектр, необходимый для фотосинтеза растений. На первый взгляд, все панели работали, но при ближнем рассмотрении заметил, что одна из линз в центральной панели покрыта тонким неизвестным налетом. Вероятно, это и было причиной изменения спектра и, как следствие, аномального роста листьев. Открыл панель, используя универсальный ключ, и аккуратно протер линзу специальной салфеткой. Пыль была на удивление липкой, словно пропитана каким—то маслом. Интересно, откуда она взялась? Записал в планшет необходимость проверить систему фильтрации воздуха в теплице и в пробирку на анализ взял масло. После очистки линзы спектр излучения панели вернулся к норме. Оставалось надеяться, что растения восстановятся. Затем вернулся к терминалу и углубился в логи системы освещения. Проверил графики интенсивности излучения, время работы каждой панели, а также данные с датчиков влажности и температуры. Все параметры были в пределах нормы, за исключением небольшого скачка напряжения в сети питания центральной панели, зафиксированного вчера. Возможно, это и привело к образованию липкой пыли на линзе. Решил проверить состояние тепличного блока питания. Переключил электричество на другой путь и открыл защитный кожух. Внутри обнаружилось небольшое количество конденсата. Вероятно, из—за перепад температур влага сконденсировалась на элементах блока питания, когда Филипп отсоединял генераторы. Необходимо будет заменить блок питания и проверить герметичность панели. Записал все данные в планшет, добавив пометку о необходимости провести более тщательную проверку всех осветительных панелей в теплице. Мелкие неполадки, если их вовремя не устранить, могли привести к серьезным проблемам с урожаем. Покинув гидропонный сектор, направился к системе вентиляции. Необходимо было выяснить, как песок попал в рекуператор. Проверил внешние фильтры пробравшись к ним через их воздушные пути, если знать, как правильно это сделать. Все они были целы, но один из них был деформирован. Возможно, во время последней песчаной бури его повредило, и через образовавшуюся щель песок проник внутрь. Записал в планшет необходимость заменить поврежденный фильтр и усилить защиту системы вентиляции от внешних воздействий. Пустыня не прощала ошибок. Она постоянно испытывала на прочность все системы жизнеобеспечения, и только постоянная бдительность и своевременное обслуживание могли гарантировать выживание колонии. Завершив осмотр вентиляционных шахт, я почувствовал знакомое покалывание в перебинтованных ладонях. Время для очередной перевязки. В медицинском модуле третьего этажа царила привычная стерильная тишина. Автоматизированная система, заметив мой вход, мягким голосом пригласила на осмотр. "Обнаружены признаки воспаления. Рекомендована обработка ран и замена повязок." Я сел перед медицинским терминалом, снял перчатки и начал аккуратно разматывать бинты. Под ними кожа была воспаленной, но без признаков инфекции. Автомат выдал антисептический спрей, обезболивающий гель и новые бинты. Аккуратно нанес последний слой бинтов, ощущая, как охлаждающий гель постепенно притупляет боль. Медицинский терминал выдал заключение: "Состояние: стабильное. Рекомендации: ограничить нагрузку на кисти в течение 48 часов. Процедура заняла 15 минут. Я закашлялся сухими, надрывными спазмами, от которых в глазах поплыли темные пятна. Терминал дополнительно выдал ингалятор. Два впрыска. Глубокий вдох и спазматическое давление постепенно отпустило. Остальное остаётся находится либо в полностью необитаемых секторах, либо не вызывало подозрений. Коммуникатор на запястье резко завибрировал, проецируя в воздух перед глазами лаконичное сообщение: "Вызов на верхние уровни. Приоритет: стандартный". Уточнив записи, я переслал их Филиппу с припиской что меня ждать не стоит. М ирно вернулся на вверх. Коридоры пусты, но не успел сделать и пары шагов, как двое в серых комбинезонах службы внутренней безопасности появились перед мной. Первый широкоплечий, с квадратной челюстью и пустыми, как у рыбы, глазами взял под правый локоть. Его пальцы сжали мою руку с неестественной, почти механической силой. Второй пониже ростом, но с такими же чертами лица схватил за левую руку. Подхватив под руки, они потащили меня за собой, не давая опомниться. Вскоре меня выволокли в неосвещенный зал и буквально вытолкнули на сцену. —С нами. —  Это не было приглашением. Они повели меня быстрым шагом, почти не давая ступать самостоятельно. Попытка вырваться вызвала лишь болезненный хруст в суставах. —Вперед. Темнота зала была абсолютной. Слепой шаг в темноту. В этот момент где—то щелкнул выключатель. Ослепляющий свет ударил в глаза. Когда зрение вернулось, я увидел, что лишь сцена купалась в резком белом свете прожекторов, а на ней Советники стояли полукругом как каменные изваяния. Меня притащили сюда где—то в конце их слов. Они, заметив, что меня наконец то привели пригласили ближе к себе. Хотя, можно ли это назвать приглашением, когда они, не шелохнувшись, молчали и смотрели в мою сторону? Я двинулся вперед и встал в центр сцены, прямо под ослепительным светом. Освещение било в глаза, заставляя щуриться. Я пытался разглядеть лица людей, перед которыми стою на сцене. Белые пятна плясали перед глазами, а силуэты кого—либо казались размытыми и нереальными. Зал. Зал остался заполненным, но ощущался пустым. Зрители перевоплотились в тени и ожидали в тишине выступления. Свет отсвечивался в их глазах вырисовывая из них светящиеся точки глаз у сидящих теней. Я смотрел на пустоту впереди, ощущая их ответные взгляды что оценивали и ждали. Мне нужно что—то сказать, продолжить речь? Какую речь? Зал оставался без света, а единственный софит прямо надо мной, выставляет меня напоказ не давая спрятаться. Советники за спиной возвышаются исполинскими одинаковыми фигурами как стена. Их лица одинаковы, рясы одинаково серые. Все потеряло цвет. Память затянуло туманом, как и этот зал. Обрывки фраз, обрывки мыслей, обрывки обещаний, все смешалось в хаотичную кашу. Пытался ухватиться хоть за ниточку, которая выведет меня из этого лабиринта. В секунду в глазах смазалось и помутнело окончательно, а голова закружилась. Это было… привычно, и я научился… справляться с этим. Я могу продолжать действовать, когда перестаю понимать, что делаю… точнее продолжаю делать что делал, оно само продолжается. А. Все прошло быстро, слишком быстро, что это пугает. Оно не должно так быстро закончится, не знаю с чем это связать. Клянусь… я видел другой зал. Что я должен сказать? Нужно говорить. Сейчас. Иначе... Иначе что? Я не знал. Не знаю, объявили ли мое имя. Возможно, я просто застыл слишком долго, и Сарн решил, что пора спасать ситуацию перехватив инициативу. Сарн говорил за меня переманив еще один софит на себя, ласкался его лучами и гласил поздравительную речь. Сожалею что не оказался подальше в тени. Белое пятно света, в котором я оказался, сковывало, не давая сдвинуться с места. —"Дорогие друзья!" — его голос как стеклянный колокольчик. — "Сегодня мы празднуем..."— Звук поплыл. Я видел, как двигаются его губы, как вздымается грудь, как пальцы теребят. Речь, речь его слилась в один сплошной шум, в который сборище этих зрителей верило. Слышал обрывки фраз. —"...великие достижения..." —"...ваши труды..." —"...особый подарок..." Совсем не связанные с реальностью слова четко слышны из звукового бреда, совершенно оторванные от реальности. Все вокруг радовались и аплодировали, а я оставался в своем молчании, наблюдателем на празднике, который не знал, как стать частью этого момента. Смотря на Сарна, его уверенность и харизма казались мне недостижимым. Вокруг раздавались аплодисменты, смех и радостные возгласы, но я не мог разделить эту радость. Мое сердце было тяжело от осознания, что я не принадлежу к этому празднику, что мои собственные достижения остались незамеченными. Зрители улыбаются. Они смотрели на Сарна, как на героя. Почему мои слова не находили такого отклика? Я не стремился к всеобщему обожанию, но сейчас, как никогда, нуждался в признании. Хотелось, чтобы кто—то увидел бессонные ночи, проведённые за работой, отчаяние, когда очередной проект терпел неудачу. Чтобы мои усилия, пусть и не приведшие к триумфу, были замечены. Чтобы кто—то просто сказал: "Я вижу, ты старался". Перед мной появилась трибуна, слишком полированная, слишком новая среди этого затхлого великолепия. Слишком чужая. Ведущий, с натянутой улыбкой, пытался представить её как нечто выдающееся, но его слова лишь усиливали ощущение нелепости происходящего… становилось тошно. Кого он хочет убедить больше – меня, себя или их? Тошнота подкатила волной к горлу, и ища опору уперся руками в холодный металл трибуны. Перед лицом платиновая табличка с моим именем. Буквы выгравированы слишком глубоко, блеск неестественный ведь тень не падает правильно, ломается под углом. Ее блеск от прожекторов будил что–то внутри. Время словно замедлилось, растянулось, размазывая каждую секунду в сюрреализм. Движения ведущего стали медленными, прерывистыми, а звук распался на отдельные кадры. Окружение мутнело и расплывалось дальше, но оставляло табличку нетронутой… четкой с четкой надписью, которую я не мог прочесть. Выражение собственного лица было мне неизвестным. Храня чёртово молчание теперь думал лишь об одном – почему. Почему? ПОЧЕМУ ЖЕ! «Ты думаешь, это изменит что—то?» «Ты веришь, что они дадут тебе не бутафорию?» «Ты ведь знаешь – всё уже решено.» Что это? Зачем она мне? Принять этот подарок—насмешку? Они предлагали мне в подарок трибуну? Знакомое бессилие шептало что старания не решат проблемы, только отложат неизбежное. Вместо чего–то настоящего получаю клоунаду из фарса. Все вылилось в эту… пародию? Они действительно думают, что я приму это? Трибуну? Мне, человеку, который и так каждый день стоит перед ними, отчитываясь, убеждая, уговаривая? Я – глава города. Я управляю городом. Я в ответе за все, что здесь происходит. Они сами вбили это в мне голову, и я старался… стараюсь соответствовать. Старался быть тем, кого они хотели видеть. Некоторые мысли будто повторяются. Все об этом знают, все улыбаются при встрече, улыбаются мне потому что так нужно, но в целом всем как–то безразлично. Прав да ли они рады встречи? Все, что я делаю, кажется им обыденным, но вдруг устраивают этот… спектакль. Праздник для меня? Но если это для меня, то почему тогда я должен стоять на этой сцене, а не сидеть в зале, как обычный зритель? Осознание нашлось медленно: неправильно. Это… что—то другое. Это казнь. Совет, который должен помогать управлять городом, который распределяет обязанности, которому дали свои обязанности, но так почему … я знаю, они в тайне винят меня во всем происходящем. Они думают, что смогут сами решать, как жить, но почему я знаю, что они поубивают друг друга после. Я думал, что все хорошо. Я болен. Не той болезнью что лечит врач, а той что изведает изнутри. Она отнимает силы, время, внимание, но зачем тогда придавать такое значение этой… показухе? Давно утерянное как стать главой города по старым методам и им нравится знать, что за пришествием стольких лет это стало ненужным. «Тебе нужно говорить.» … Говори. …Что ни будь. Шевеление за стенами, словно брошенный камень в тихий пруд прервало цепочку сожалений рябью на воде. Это было присутствие. Там, за тонкой преградой, таилось нечто... или некто. Вибрация шла сквозь стены, впитывалась в пол, поднималась по ногам, вгрызалась в кости. Она пульсировала в крови, просачивалась в мысли. Город чувствовали приближение чего—то далекого. Казалось, он замер в предчувствии чего—то надвигающегося. В этот момент я сам стал городом, ощущая всем своим существом присутствие. Все оборвалось. Тишина. Ровная, гладкая, как зеркальная поверхность воды после того, как камень уже утонул. Все исчезло, словно дурной сон, который моментально стирается из памяти. Сколько длилось наваждение? Цирк окончен. В реальности зрители довольны выступлением Сарана, а Советники мной за действия без излишков. Я и правда говорил, что—то простое, банальное, но, безусловно, правильное. Такое давно выученное, не требующие ни малейшего осмысления. Что же я тогда сказал? Неужели что—то вроде: "Мы прилагаем все усилия, и ситуация не так уж плоха, как могла бы быть"? …А Мир сорвался вперёд, наверстывая упущенные секунды. Где—то раздался хлопок. Где—то засмеялись. Официально провозгласили начало праздника, и голос ведущего, слегка хрипловатый от предвкушения, слился с нарастающим гулом толпы. Тут же с грохотом распахнулись кухонные двери. Из кухни выкатили накрытые массивные столы, грубоватые, застеленные чуть помятыми скатертями, но от этого ещё более живыми. Деревянные поверхности мгновенно заполнились блюдами. Сарн закончил произносить речь, но казалось, она продолжалась, когда его голос, слишком громкий, слишком уверенный, ещё долго витал в воздухе, пока он переходил от одной группы к другой, хлопал мужчин по плечам, наклонялся к женщинам стремясь охватить своим вниманием всех присутствующих. Он мелькал повсюду: возле советников, задержался у буфета, появлялся то тут, то там с группами людей, собравшихся по интересам. На стол разрешили приготовить побольше и поразнообразней что завлекало с лучшим успехом чем объявление громкоговорителей. Люди тянулись к еде, как к запретному, хотя формально никто их не ограничивал. Остатки на пустых блюдах, капли соуса, обглоданные "кости", смятые салфетки уже казались свидетельством важного и день без лишних слов назвали особенным. Мне досталась картошка с луком приправленная специями, фасоль с горчицей и маринованный ревень. Наверное, вкус, более насыщенный чем просто легкий привкус соли. Отойдя к стене, прислонился к прохладной штукатурке и наблюдал. Ничего страшного есть, держа тарелку на весу, подцепляя кусочки ревеня двузубчатой вилкой, слишком короткой для чего—то серьёзного. За спиной звенели бокалы, кто—то затянул песню, тут же подхваченную хором нетрезвых голосов. А я так и стоял, смотря, как по моей тарелке медленно расползается прозрачная лужица маринада. В этом хаосе, в этом всеобщем ликовании, было нечто успокаивающее в моей отстраненности Люди кружились в танце, заливались смехом, заключали друг друга в объятия. Они были по—настоящему счастливы. И в этом их счастье было что—то заразительное, даже для такого наблюдателя, как я. Советники уходили по очереди, и первым, конечно же, исчез Советник Нулл. Он не прощался, просто сложил длинные рукава за спиной, и Его фигура, вытянутая и бесшумная, растворилась в полутьме дверного проема, будто Его и не было. Тень скользнула по стене и пропала. За Ним потянулись Кетто и Харом. Первый с легкой насмешкой в уголках губ, будто знал то чего не скажет, второй тяжело переваливаясь, как медведь, неловкий в своем величии. Эгу не ушел. Он остался сидеть на своем кресле с резными подлокотниками, похожем скорее на трон. Оттуда, с высоты, Он наблюдал за праздником. Его пальцы медленно барабанили по темному дереву, и каждый стук отбивал ритм. А вот Советник Нейя оказался в центре самого шумного круга. Его облепила кучная орава ребятишек, тянущих руки к нему за конфетами. Он смеялся, глуховато и тепло, доставая конфеты в ярких одинаковых обертках, которые хрустели. Даже складки и морщинки фольги были одинаковы. Взрослые поглядывали украдкой кто с умилением, а кто с едкой завистью, но никто не решался подойти. А над всем этим шуршала фоновая музыка. — Нравится? — Расправив складки простого платья она покружилась, показав платье со всех сторон. Ноги весело переступали в старых больших ботинках что те почти слетали со ступней. Крепко перевязанные шнурки с торчащими, как заячьи уши, концами держали их на месте. — Мило выглядишь Ноэль, платье тебе идет. —Она засмеялась коротко, и звонко. Каблуки грохотали, как деревянные колодки. В ее глазах читалась безграничная любовь к этим старым, поношенным ботинкам, которые, казалось, хранили в себе целую историю приключений. У нас редко проводились подобные мероприятия где нарядится будет уместно и на тебя не посмотрят, как на умалишённого. Обычная одежда рабочий костюм, поношенные рубахи, крепкие сапоги вот что считалось нормальным. Но сегодня был особенный день, и Ноэль не могла упустить свой шанс. Она не теряла времени показать одно свое платье. Её платье скромное, выцветшее от многочисленных стирок, но единственное "нарядное" из всего её гардероба развевалось при каждом движении. Особенно она любила демонстрировать его перед теми, кто тоже рискнул надеть что—то отличное от повседневного будто между ними возникала молчаливая договорённость, что сегодня можно быть немного другими. Пританцовывая или в припрыжку подбегала к окружающим задавая вопрос и ловя комплименты. Её большие ботинки громко стучали по полу, но она, кажется, даже не замечала этого диссонанса между нарядным верхом и грубым низом. Кто—то улыбался ей искренне, кто—то снисходительно, а кто—то и вовсе отворачивался, бурча что—то под нос. Но Ноэль это не останавливало, сегодняшний день был её маленьким праздником, редким шансом почувствовать себя живым человеком, которому, оказывается, тоже хочется иногда просто быть красивым. Следующим на очереди для её восторженного показа должен был быть я. Ноэль уже развернулась в мою сторону, её глаза блеснули ожиданием, пальцы нервно перебирали складки платья, но вдруг замерли. Она так и не осмелилась подойти. Советник Ней возник между нами. Высокий, невозмутимый, с руками, скрещенными за спиной. Его широкая спина перекрыла мне весь обзор, превратив Ноэль в лишь мелькающее пятно цвета за его плечом. Сама она сделала шаг назад, потом ещё один пока совсем не скрылась из виду. — Нужно чтобы ты подошел завтра к нам, но к обеду, а с утра спустись к насосу. — Хорошо, будет выполнено. Есть что—то еще? — Тень Советника Нэя падала на стол, перекрывая свет. — Нет, а то что нужно обсудить будет, когда явишься. — Он наливал себе бульон из общего чайника. Его движения были размеренными, почти церемониальными. — Не расскажите сейчас? Момент подходящий и нет необходимости собирается друг другу на глаза. — Боюсь тема не для нас двоих. Остальные тоже выдвинут мнение, а мое одно будет некорректным. – Советник сделал глоток, его кадык медленно скользнул вверх—вниз. Вдруг стало заметно, как поредели его волосы у висков, как кожа на шее обвисла складками. — Принять решение Самим? Если это очень серьезно, могли бы собраться сейчас, не теряя время. – Не сдерживал накопившийся укор, но навряд ли это воспримут всерьёз. — Дату единомышленно назначили на завра. — Да,да сделаем. – Остатки бубнежа выпил вместе с бульоном. Мутная вода осталась после готовки от нескольких блюд и ее расточительно выливать в раковину. — Ты все еще недоволен решением остальных о гостях? Меня печалит что ты неохотно разговариваешь с нами после того. – Я покойно пил, но услышав его замедлялся пропорционально уменьшению жидкости в стакане. Чем меньше ее становилось, тем медленнее опустошал стакан. — Доволен я или нет это уже не изменить. Можно попробовать уточнить программу обучения для них. — Здравая мысль. Приятно что ты заботишься о нас. — Мы успели наполнить стаканы повторно и выпить их. — Отойдем. Он повел за собой через шумную столовую к комнате отдыха. Заняли крупную нишу, встроенную в стеку со стульями и декором растений. Она застекленная для комфорта отдыхающих от того звуконепроницаемая. Стены дрожали от басов музыки, превращая внешний мир в размытое пятно. — Куда легче, да? — Советник Ней занял потертый стул и похлопал рукой по колену улыбаясь. – Сказано без усилий и четко слышно, от музыки остались заглушенные вибрации стекол. Только после я сразу сел. Я сел напротив, ощутив всю тяжесть усталости в своем теле. Легкие поднимались чуть труднее, а сравнении сводного полного дыхания, почти незаметно если задуматься.   — Выскажись мне Кюль. – Я лишь любовно по—обычному развалился сидя. Его голос звучал неестественно мягко, почти по—отечески. — Если все еще спрашиваете про людей, то мнение неизменно и не понимаю Вас всех. Хватит пытаться раскрутить тему Советник, мы движемся по кругу. Вы просите сказать мысли я отвечаю теми же словами. — Главное не скатывается в худшую сторону. – Он продолжал улыбаться. – Но жаль, как получается. Мы ведь знакомы дольше чем можем вспомнить. С детства слышал о тебе, еще до того, как увидел лично. Отец постоянно твердил о моем и твоем предназначении и о том, как я должен помогать нашему существованию. Проводил этапы жизни рядом с тобой и учился всему что мог поглотить чтоб потом занять пост советника. Сейчас я на пороге старости, а ты и не изменился. — Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Где—то за стеклом кто—то засмеялся, звук доносился как из—под воды. — К чему откровенные слова Советник Нэй, Вам забродивший сок подлили? – Я попытался шутить, но вышло плохо. — Вы слишком преувеличиваете поэтому поводу. – Наши разговоры бывали неформальными или дружескими, но Его краткий монолог был другим, лишённым привычной дипломатичности. — Хах. Наоборот преуменьшаю. — Его пальцы сжали колени, костяшки побелели. — Представь каково было мне, когда в детстве считал себя подобным тебе, а после осознал, что ошибся. Считал такими всех, не понимал откуда появляются старики в морщинах. – Он смеялся над этим. — Вы испытывали боль из—за этого? Почему так получилась? – Вырвались невнятные вопросы. Я задумчиво стал рассматривать свою руку. Ладонь с пятью пальцами, самая обыкновенная, такая же как у остальных. — Мне нечего на это ответить. Для себя я не видел разницы между мной и другими. Упомянутые изменения были естественными, само собой разумеющимся порядком. Обратная сторона разве не была тем же обыденным? — Так и есть, но вообрази белое полотно с маленьким пятнышком. Игнорируй или не замечай, но глаза будут к нему возвратится, согласись. — Вышло неловко и замолчав каждый задумался о своем. То не отстиранное пятно накрепко въелось в ткань простыни, за столько времени породнилось с атмосферой комнаты. Я резко поднялся со стула, его ножки скрипнули по полу, готовые упасть. — Мне пора. — Фраза прозвучала резко, почти грубо, но мне было всё равно. Терпеть странный момент больше не мог и сразу поспешил ретироваться из ловушки. Быстро как мог, чтобы не задавали больше странных вопросов. Шагнул к двери, потом ещё шаг, ещё, ускоряясь, пока не перешёл на быструю беговую походку, почти убежав. Ноги сами несли меня вперёд, боялись, что, если остановлюсь, меня снова настигнут эти разговоры, эти взгляды, этот... этот Советник Нэй, когда он говорил о старости. О том, что я не меняюсь. За спиной оставалась только стеклянная камера, где старый человек смотрел вслед тому, кто никогда не состарится. Похоже мы просидели дольше чем думали. Коридор был таким же как утром — пустым. Помещения опустели, вдали ещё слышались голоса, смех, но основная толпа уже разошлась, то ли их попросили, то ли сами не выдержали столько веселья. Я не оглядывался. Свернул за угол, потом ещё за один, пока не оказался в узком служебном проходе, где не было ни души. Только тусклый свет аварийной лампы и гул вентиляции. Толька тогда наконец остановился и задышал. Глубоко, резко, будто перед этим забыл, как это делается. Ладонь упёрлась в холодную стену, пальцы вцепились в шершавую поверхность. Почему это так важно? Он говорил, будто я что—то украл. Будто не меняться это преступление. Неужели я должен был износиться, как они, покрыться морщинами, как старый пергамент... А что, если я и правда не такой? Кулак сжался сам собой — так сильно, что боль пронзила ладонь. Кровь выступила там, где ногти впились в кожу «Или, может, они просто не доживают до того, чтобы это увидеть?» Пропустим чтобы двигаться дальше. Убегал я недолго. Лестница поманила снова подняться. И там, на площадке между этажами, словно смежившиеся тень у стены сидела Ноэль. Её ботинки с торчащими шнурками, переняв настроение хозяйки, теперь выглядели особенно потертыми. — Почему ты здесь? —Её плечи дёрнулись от неожиданности, будто я неосторожно разбудил спящего. —Я…я не знаю. — Прошептала она. От былого ее веселья ничего не осталось, но она еще не плакала. — Понимаю, иногда такое бывает. – Я присел рядом на корточки. Внутри обозвав день болтовым спросил. – Расскажешь? — Не смогу объяснить. – Тишина растянулась между нами. Она сама не понимала причину своей печали. Ее пальцы методично теребили шнурки рядом с новой проплешиной на обуви. —Может, сходим к капсуле и обновим тебе обувь? — Её реакция была мгновенной — резкое движение головой, почти испуганное: — Нет. Тогда они станут другими. — Прошептала Ноэль, опустила голову в колени, а затем слегка повернула ее в сторону. — А мы сделаем их точно такими же. — Нет. —Ну тогда заделаем только прореху? — Ноэль наконец подняла лицо. В уголках глаз блестели слёзы, но она упрямо сжимала губы. Где—то далеко не захлопнулась дверь, и эхо этого звука долго катилось по пустым коридорам, напоминая, что мир вокруг продолжает жить, невзирая на маленькие драмы. — Пошли к капсуле. — сказал я мягко и протянул руку. Она колебалась мгновение, затем её холодные пальцы робко коснулись моей ладони, и мы поднялись вместе. Мы медленно спустились по лестнице. Ноэль шла впереди, слегка покачиваясь. Внизу, на первом подземном уровне прошли к Крезону по моему пропуску. Здесь всегда было немного мрачно, место словно впитывало в себя всю печаль и тоску, витавшую в воздухе хотя здесь мы получаем все что пожелаем. В углу лаборатории, за бронированными стеклянными щитами, стоял он. Массивная цилиндрическая капсула из сегментов с шероховатой поверхностью. Её корпус, отполированный до зеркального блеска, а по поверхности бежали разряды статического электричества, словно машина дышала. В нижней трети корпуса располагался пояс из выпуклых шестигранных панелей, каждая размером с ладонь, испещренных мелкими отверстиями как сотни глазков—датчиков следили за параметрами системы, мигая разноцветными индикаторами. От верхней части камеры расходилась паутина прозрачных трубок разного диаметра. Одни для охлаждения, другие основные каналы подачи расщеплённых атомов. Гибкие шланги в металлической оплётке стали аварийными отводами избыточной энергии. Все трубки сходились в кольцевой коллектор над машиной, где размещались сферические сепараторы с вращающимися внутри кобальтовыми сердечниками. К ним подсоединялись каскадные фильтры в виде стеклянных колб с пульсирующей жидкостью. С боку выводились газовые редуктоы с манометрами, стрелки которых дёргались в такт работе системы. Справа от камеры располагалась наклонная консоль для настроек. Мерцающий экран векторного дисплея, показывал схему связей. Центральная часть представляла собой пустой отсек для воссозданных предметов. Люк крышки сделали прозрачной от чего внутренности просматривались. Вращающиеся кольца с сотнями микроскопических эмиттеров хитро соединены с сеткой из тончайших серебристых нитей, образующая изменяющуюся решётку. Над подставкой висят пучки игольчатых электродов, между которыми пробегали миниатюрные молнии. — Снимай обувь и клади на подставку внутри. Сам же набрал бесполезного барахла в отсек для расходного материала. Можно было положить вместе с ботинками, но портить эстетическую составляющею для нее не хотел. Следующим настроил момент воссоздания ограничив радиус действия нацелив чисто на повреждения материала и запустил машину. Она примкнула к прозрачному люку следя за процессом. На экране консоли плясали графики, отражающие колебания энергии в системе. Наблюдал за ними с профессиональным спокойствием, лишь слегка прищурившись, когда один из показателей ненадолго выскочил за пределы допустимого диапазона. Автоматика быстро скорректировала параметры, и кривая вернулась в норму. Внутри отсека для воссоздания, вокруг ботинка, словно рой светлячков, закружились микроскопические искры. Лазеры расщепляли молекулы на элементарные частицы по кромкам проплешин. Квантовые магниты собирали их в новые структуры, слой за слоем выращивая заплатку из чистого синтеза свободных частиц с легким пустотным гулом. Они танцевали, очерчивая контуры повреждений, словно сканируя их с невероятной точностью. Серебристая сетка внутри люка начала пульсировать, меняя свою конфигурацию в соответствии с полученными данными. Пучки электродов вспыхивали чаще, создавая миниатюрные грозы, направленные точно в места разрывов и потертостей на коже. Процесс шел медленно, почти незаметно. Слой за слоем, молекула за молекулой, машина восстанавливала поврежденную структуру кожи. Сначала появлялась лишь едва заметная дымка, словно призрак новой ткани. Затем она становилась плотнее, приобретая цвет и текстуру, идентичные оригиналу. Когда процесс подошел к концу, гул стих, вибрация прекратилась. Искры погасли, сетка замерла. Внутри отсека, на месте повреждений, красовались идеально гладкие заплатки, неотличимые от остальной поверхности ботинка. Машина замерла, словно выдохнув после тяжелой работы. Я вздохнул и подошел к консоли, чтобы отключить систему. На экране появилась надпись: "Воссоздание завершено. Параметры в пределах нормы. Рекомендуется провести калибровку сепараторов." Проигнорировал последнее предупреждение оставив заметку на завтра рабочим. Калибровку можно отложить на потом. Ноэль хотелось лишь одного – увидеть результат работы своими глазами. Она открыл люк и достал ботинки повертев их в руках любуясь результатом. Они был как "новые". Идеально. Даже под микроскопом не найти следов вмешательства. — Спасибо. Я уже задержалась здесь слишком надолго. Пока — Ноэль повернулась и быстро зашагала уходя. Я остался стоять, наблюдая, как её силуэт растворяется в полумраке коридора. В системе капсулы щёлкнуло реле, завершая цикл охлаждения. Автоматические двери с мягким шипением закрылись за ней, оставив меня одного с мерцающими индикаторами приборов. На часах консоли мигало позднее время. День, закончившийся этой сценой у капсулы, наконец подходил к концу. Щелкнул выключателем, и лаборатория погрузилась во тьму, лишь слабые огоньки дежурных режимов продолжали пульсировать в темноте, как светлячки в тёмном лесу. Где—то в глубине города скрипнула дверь. Может быть, это Ноэль добралась до своей каюты, или может быть, просто ночная смена начинала свое дежурство. Я не стал проверять. Не было ни сил, ни желания — сегодняшних откровений хватило с избытком. Завтра будет новый день, новые проблемы, новые разговоры с Советником Нэем... Но сейчас всё это могло подождать. Оставалось только добраться до своей комнаты и попытаться забыться хотя бы на пару часов. Если, конечно, сон вообще придёт сегодня.