Ущерб

I don’t mind

If your hands are a little cold

'Cause I’m alive

But I got no way to go

So stay with me, Evelyn

Don’t leave me with a medicine *

Hurts "Evelyn"

Шалом вступила в студенческий совет, испугавшись, что учебная рутина поглотит оставшиеся годы на экономическом факультете. Уже на первом курсе приторный сироп алгоритмов, пределов и интегралов плотно пропитал почти каждый слой её жизни. Длинные строки уравнений душили даже во сне. Высшая математика звучала отвратительно и перебивала радости горячего шоколада, шелковых платьев и сладкого парфюма однокурсниц. А собрания активистов в притихшем университете одаривали её новыми знакомствами, которые так любила Шалом. Мечты о беззаботном студенчестве робко оживали за разговорами о посадке деревьев в парках, помощи собачьему приюту и бумаге для плакатов. В начале нового учебного года принимали новичков с разных курсов и направлений. Душная аудитория гудела от прибывших. Пришлось распахнуть все окна, чтобы не задохнуться. Осенний воздух бодрил в тот вечер. Шалом подчеркивала в блокноте пункты, о которых нужно рассказать новым волонтёрам. Год жизни в совете принес ей много опыта, однако единственное, что оставалось непонятным – почему именно её назначили куратором новой волны участников. На помощь ей подоспела Люси, но толку от её присутствия, увы, было мало. Разве что, замарашка может послужить прекрасным фоном для сияющей фигуры. Шалом относилась ко всему происходящему с некоторой надменностью. Час назад она тяжело пережила четыре пары, а после собрания её ждала репетиция в группе университетских черлидерш. Ночью она вернётся в общежитие, перегруженная учёбой, однако задания даже не откроет – всю ночь будет пить чай с соседкой. На часах было ровно семь, когда у студентов попросили тишины. Когда двери прикрыли от коридорного шума. Когда в жизни Шалом появился тот, кто всегда будет ей необходим. Он сидел на галерке под портретом какого-то психолога. Тыкал в бок соседа по парте и хохотал. Американские ученые выяснили – человеку достаточно всего пятой доли секунды на то, чтобы влюбиться. Соединения окситоцина, допамина, адреналина выбрасываются в кровь, не оставляя ни единого шанса остаться равнодушным. «Прощу меня простить, мадам!» Возможно, незнакомец с галерки вернул детство, салки и давленная вишня. Или его цвет волос напомнил рыжую шерстку Тоби – кота, что однажды не пришел домой. Или так сказалась осенняя хандра, и зацепиться за что-то новое и живое было необходимо. Юноша разлегся на парте и смотрел куда-то поверх девочки с белыми косичками. А Шалом вещала о документах, правилах и обязанностях, пытаясь ещё раз встретиться взглядом с незнакомцем, но тот, кажется, заснул. Новая одержимость Шалом не сулила ничего хорошего, и не только объекту её обожания. Страдать будут все в радиусе ста метров, так шутили её близкие подружки. Она поймала парня с галерки. Перебила бодрый разговор его компании. - Как тебя зовут? - Энтони. Энтони Кроули. - Нужно собрать подписи и заполненные бланки. Принести в 206 кабинет, на стол. Займёшься? Энтони Кроули не успел дать конкретного ответа. Он лишь поставил задачу на будущее: подумать, почему ответственность за документы возложили именно на него. Но, похоже, он забыл об этом. Тем не менее, подписи он всё же собрал. Для описания наружности Шалом не совсем подходило слово «красивая». Вовсе не от того, что она таковой не являлась, ей больше подходило понятие «очаровательная». Невысокая, очень стройная, с множеством мягких форм и линий. В её лице сочетались чудное и, на первый взгляд, неправильное. Например, в детстве Шалом комплексовала из-за большого рта. Эта черта, которую она изначально воспринимала как недостаток, со временем превратилась в украшение – ни у кого не было такой живой и широкой улыбки. Она также унаследовала идеально ровные и белые зубы, что однажды поразило стоматолога. Он попросил разрешения сфотографировать их, а затем пригласил пациентку на чашечку зелёного чая. Но Шалом мучили ещё два повода для стыда – большие уши. Она долгое время прятала их за волосами, носила удлинённую челку, но они всё равно проглядывали сквозь белокурые пряди. Однако к концу школы она вдохновилась эстетикой хиппи и очарована серьгами в ушах, решила перебороть себя: проколола свои «огромные» уши и влюбилась в собственное отражение. Серёг и колец в ушах становилось всё больше, и Шалом с радостью собирала волосы в хвост. Теперь форма её ушей облагородила образ, делая её похожей на сказочную лесную эльфийку. Особым волшебством обладал её взгляд – такой же мягкий и тёплый, как и вся она. Распахнутые глаза, порой, могли объяснить все, что она чувствовала. Особенно хорошо они выражали сострадания и печаль. Зелень глаз цвела ярче, когда Шалом плакала, но такое случалось редко. Обычно её глаза расслабленно и надменно наблюдали за происходящим. Причудливые сочетания не заканчивались только на внешности. Все детство Шалом провела в маленьком городе, где делила крохотную комнатку с двумя младшими сестрами. Её мама – тихая учительница, а отец…тоже как-то связан с образованием, писал статьи про болотных микро-рачков. Большая королевская надменность Шалом и сестер выросла в узких стенах, что стало неожиданностью для родителей. Ведь мама и папа так старались приучить девочек к труду и свободе. Колени сестер не переставали кровоточить от резвых покатушек на велосипеде. Девочки смело изучали все деревья по близости и приносили домой дворовых котят, ведь знали – родители никогда не отругают. Такой подход к воспитанию должен построить жизнерадостную и открытую личность, верила мама. Девочкам разрешалось брать любую кастрюлю и месить тесто для торта. К семи годам Шалом умела варить супы и запекать картошку. Все шло по плану, однако, однажды Шалом захотелось, чтобы кто-то другой сделал это за нее. Она поняла, что может отказаться от нового платья, потому что оно ей не нравится. Отчаянные гонки на велосипедах и обжигающий воздух духовки – не предел. Шалом может не ночевать дома, прогуливать уроки, уводить парней у подруг и, пожалуй, выйти замуж за симпатичного незнакомца с галерки. Для начала нужно сказать ему: «Приходи сегодня на вечеринку, к нам в общежитие. Ты будешь веселить трех пьяных девчонок, сыграешь на гитаре. Если не боишься». Уже тогда Энтони Кроули не умел делить людей на своих чужих. Он заходил в компанию чужаком, а на утро уходил оттуда близким товарищем. Он был слишком молод, когда встретил Шалом. Его романтический опыт ограничивался невинными, как ему казалось, забавами. В выпускном классе он проводил свободное время за варкой кофе в одном приличном заведении. Симпатичные клиентки оставляли ему свои номера на салфетках. Кроули задавал им в трубку глупые вопросы и параллельно учил уроки. Приглашал на свидания, нередко вместо себя отправлял одиноких друзей. Некоторые дамы находили себе любовь всей жизни (ну или, по крайней мере, любовь всего лета), но чаще всего его проклинали Энтони за обман. Если Кроули шел на свидание сам, то без умолку болтал, забывая про взволнованную девочку. Он рассказывал ей про любимые песни «Квин» и бранился на «придурков, которые кормят уток хлебом». Провожал даму до дома. Отставлял легкий поцелуй на горячей девичьей щеке. Многие вставали на носочки и тянулись, чтобы ответить тем же. Более смелые требовали большего, как-то одна особа чуть не выбила Энтони зуб. «Я, конечно, оценил её энтузиазм, но, честно говоря, не ожидал, что поцелуй может быть таким опасным делом. Я начал думать, что она специально это затеяла, хотела сделать из моего зуба амулет!». После кавалер обещал встретиться послезавтра. Но «послезавтра» так и не наступало. Кроули не сразу заметил, как его рука то и дело оказывалась на плече куратора студенческого совета, Шалом Ноэль. Как их общая компания редела, вплоть до того, что в кино и кафе они стали ходить вдвоем. Как окружающие стали называть их «семейкой» и «парочкой». «Ты ведь коренной житель Лондона, покажи мне интересные места, где я ещё не бывала». «Приходи, я объясню, как решать социологию». «Я твой друг». «Я твоя сестра, братец». Как-то раз Кроули столкнулся с Шалом на пороге квартиры. Она широко улыбалась и держала в руках огромный букет пестрых цветов. Даже его мама, заядлый цветовод, не смогла определить, из чего состоял букет от этой бесповоротно влюбленной особы. Кроули водился и с другими дамами. Не раз скатывался в «официальные» отношения. И каждый раз, когда выкатывался из них, его находила Шалом. Грустный пытливый взгляд, эта улыбка, эти кольца в ушах. Шалом окончила университет на год раньше. Она поставила Энтони перед фактом, что теперь они будут жить вместе. Он, она и ещё парочка балбесов с общей компании друзей. Вскоре балбесы потерялись, и речь зашла о свадьбе. «Рано? Это поможет нам в дальнейшем. Так легче найти жилье. И многие блага легче получить, ведь мы будем семьёй. Ты ведь должен знать, как юрист!» Кроули лишь посмеивался над этим. Диплом, стажировка в крупном агентстве. Взрослых дел пока достаточно, до главы «жена» дочитаем позже. Дело принимает жуткие обороты, отметил Кроули. Он бы не удивился, если бы проснулся связанным и с носками во рту. Его вещи уместились в один маленький чемоданчик. Он заезжал в это жилище на правах члена общины. Община распалась, но это не значит, что он должен становиться супругом. Пришло время покинуть сомнительную конторку. А через время он понял, что, кажется, совсем не умеет любить. Кроули вожделел лишь к хорошему вину, работе и немного к фикусам. Одиночество в крохотной квартирке на краю Лондона успокаивало душу и разум после тонн бумажной волокиты, которую нужно пройти, чтобы тебя, наконец, посвятили в адвокаты. В дальнейшем Кроули поймет - если в его доме появиться кто-то ещё, ему будет все равно. Поэтому он открыл дверь своей конуры Шалом, когда та в отчаянии упала в его руки и с мокрыми глазами рассказывала про выселение из квартиры. Перед тем, как подписать бумагу о становлении мужем для жены, Энтони зашел к маме. Она провела по взъерошенным волосам и предложила чай, хотя знала – сын откажется. «Тони, да разве ты ее любишь?» Вскоре любимую конуру пришлось сменить на конуру просторную. Ведь в их семье появился ребенок, дочка Эвелин. Имя придумал Кроули. Так звали медсестру, которая ухаживала за ним. Кроули загремел в больницу после техно-рейва (алко-рейв под прикрытием). Его туда привел друг Бил. Под конец вечера Бил и Кроули начали жарко спорить об утках или жирафах. Культурная беседа завершилась культурным боем на кулаках. Точнее на одном кулаке. И не боем вовсе. Бил просто ударил товарища в лицо. Одного замаха хватило, чтобы сломать сопернику нос. Кроули провел в палате около двух недель. Когда он не мог уснуть из-за боли в переносице, на помощь приходила Эвелин. Она дрожащими холодными руками ставила укол в вену и шепотом умоляла потерпеть. Ее высокая стройная фигура появлялась в ночи и знаменовала исчезновение страданий. Теплое лекарство растекалось по телу, и нос больше не долбили тяжелым ледяным молотом. Кроули оживал и для пущего эффекта просил Эвелин прыснуть ему в рот немного спирта. Та лишь хихикала, нежно краснела и поправляла белые тонкие косички. «Я даже не знаю, что буду делать, когда вы уйдете! Я приведу к вам киселя Била в следующий раз. Только ставьте ему укол не в руку, а в более мягкое место!» Дочурка росла волшебной девочкой. Умной, доброй и ласковой. В одно утро Энтони сдался, подняв руки – этой леди проигрывают работа, фикусы и даже винцо. Кроули с любопытством всматривался в маленькое личико, у девочки были его глаза. «О ужас, ты своровала мои глаза, кошмар! Не улыбайся мне, коварный микро-человечек!» Эвелин росла. А вместе с ней рос Кроули. Он повзрослел, юношеская удаль сменилась фоновой саркастичностью. Из шумного стажера он превратился в молодого адвоката. Увеличилось количество денег и количество дочек. Вторую назвали Боби. Имя тоже выбрал Кроули, только оно не было связано с какой-то историей. Просто красиво. Окружающие списывали роковую перемену в семье Кроули на новую работу. Энтони советовал этим окружающим списаться куда-нибудь к черту. На пике карьеры Кроули решил свернуть в сторону благотворительных организаций. Смело уволился, поскидывал карандаши, блокноты и ручки в коробку и ушел из адвокатов. А через три с лишним года ушел из семьи. – Почему ты не любишь меня больше!? – Больше? Кроули не знал, что в их семье должна была появиться третья дочка, когда уходил. Новость о разводе стала слаще, когда Шалом кидалась с воплями от одних людей к другим на правах брошенной матери в положении. Третьего ребенка называл не Кроули. Желчь обиды разъела светлое и разумное в Шалом. Она запретила Кроули приближаться к детям. «Отвратительный и жесткий. Своим поступком ты нанес такой непоправимый ущерб детям, нашей семье! Ущерб!» * Я не боюсь, Даже если твои руки немного холодные. Потому что я живой, Но я не знаю, куда мне идти. Поэтому побудь со мной, Эвелин, Не оставляй меня одного с лекарствами. Hurts "Evelyn"