Часть 3

Охота была адской. Песок, жара, погоня, а потом — грязная, кровавая возня с предателем, пахнущим страхом и потом. Я был вымотан до мозга костей, кожа горела под солнечными ожогами, и единственное, чего хотелось, это моя купальня, вино и тишина. И тут этот чертов Тизиан со своей ухмылкой. Невеста. Ещё одна обуза, навязанная дядей. Я почти забыл о ней. В памяти всплыла девочка с большими глазами, которую я видел лет десять назад. Тщедушный, испуганный ребёнок. Мысль о том, что через неделю эта «девочка» будет делить мое пространство, мою постель, вызывала лишь раздражение. Пусть сидит в своем доме и не мутит воду. Я не нуждался в омеге для статуса. Статус у меня и так был выше крыши. Но Тиз, как всегда, оказался прав. Восемнадцать. Год, когда кончается отсрочка. Год, когда я теряю последние призраки свободы. Купальня стала временным спасением. Теплая вода смывала песок и усталость, но не могла смыть мрачных мыслей. Моя спальня, моя личная крепость, выстроенная с таким трудом… Скоро в ней появится чужой запах, чужие вещи, чужие требования. Любви и чистоты, — с едкой усмешкой подумал я, глядя на резной лотос на изголовье. Какая чушь. Брак — это договор. Власть. Наследники. Никакой чистоты там не было и в помине. Дорога к дому Меренсет пролетела в пустом препирательстве с Тизом. Этот наглец позволял себе слишком много, но он был мне как брат, и его болтовня хоть как-то отвлекала от предстоящего фарса. Дом наместника был богатым, но в его богатстве чувствовалась показная, давящая роскошь. Запах розы и сандала хорошая маскировка, но под ней я сразу уловил ноты страха, тщеславия и… чего-то кисло-сладкого, беременного. Новая наложница. Не теряет времени мой будущий свёкор. А потом я её увидел. Она сидела на полу, прижав к себе систр, и её пальцы извлекали из инструмента что-то настолько живое и горькое, что на мгновение я забыл, зачем пришёл. Это не была музыка для развлечения гостей. Это был стон. Вызов. Её тело изгибалось в такт, словно в невидимых путах, длинные тёмные косы падали на плечи, обнажая хрупкую шею. В полумраке, в лучах заката, она выглядела не девчонкой, а… женщиной. Опасной и прекрасной, как змея Клеопатры. Она открыла глаза. И в них не было страха. Была настороженность. Глубина. Усталость, как у меня. Что-то внутри дрогнуло, какой-то давно забытый винтик повернулся. Я прошёл мимо, дав ей понять, что заметил её изучение. Взвесил её отца за секунду: трусливый хитрец, дрожащий за свой пост. Его беременная игрушка глупая и напуганная, пахнущая дешёвыми амбициями. Игра началась. Она вернулась с кувшином. Молчаливая, с опущенными ресницами, но я чувствовал её напряжение, как натянутую тетиву. Её запах донёсся до меня раньше, чем она подошла. Не розы и сандала, как в доме. А что-то другое. Свежее, горьковато-сладкое, как раздавленный апельсин и лотос, с холодным, бодрящим отблеском мяты. Он врезался в мозг, перебивая все другие ароматы. Мой собственный запах, гранатово-древесный, в ответ сгустился, стал интенсивнее, почти вырываясь из-под контроля. Что за чёрт… И потом — лента. Она соскользнула с её волос так медленно, так неотвратимо, будто сама судьма её толкнула. Шёлк цвета запёкшейся крови упал мне на колени. Я услышал её затаённое дыхание, почувствовал, как вспыхнул её стыд. И что-то во мне взорвалось. И когда я сказал, что заберу омегу, я уже думал не о договоре. Я смотрел на дверь, в которую она должна была войти. Её. Ту, что играла на систре. И странное чувство, острый, непривычный интерес, кольнул меня под рёбра.Я поднял ленту. Ткань была ещё тёплой от её кожи и волос. Я поднёс её к лицу, закрыл глаза и втянул её аромат глубоко в лёгкие. Тот самый, дикий, чистый, неиспорченный духами запах её. Апельсин. Вербена. Лотос. Мята. Он обволок меня, проник в кровь, ударил в пах тупой, тяжёлой волной желания. Такого простого, животного, немедленного. В голове пронеслись обрывочные, грубые мысли: Боги. Так вот ты какая. Это не ребёнок. Это... проблема. Её запах сводит с ума. Хочу, чтобы всё её тело так пахло. Хочу уткнуться лицом в её шею, в ту точку, где бьётся пульс, и дышать только этим.Хочу услышать, как этот стон из её музыки сорвётся с её губ подо мной. Я открыл глаза. Она стояла, застывшая, с кувшином в руках, её глаза были огромными от ужаса и какого-то ошеломлённого осознания. Она чувствовала мою реакцию. Чувствовала, как мой запах, ставший густым и доминирующим, настиг её, обвил, пометил. Я покрутил ленту между пальцев, не сводя с неё глаз. Моя ухмылка стала уже не холодной и расчётливой, а хищной, заинтересованной.