Часть 4

Неделя пролетела в тумане из тревоги, бессонных ночей и навязчивого, всё усиливающегося собственного запаха. Он вился за мной шлейфом — апельсин, вербена, лотос, мята — напоминая, что детство кончено. Кончено бесповоротно. О, как мне не хватало мамы в эти дни. Её тихого голоса, её рук, которые могли бы успокоить эту бурю внутри. Но её не было. Была только я, отец, его беременная истеричка и Исман — моя единственная опора. — Эва, спустись с небес и продолжи массаж! — Капризный, сиропный голос Азизы впился в меня, как заноза. Её пальцы вцепились в мой рукав. Отец души в ней не чаял, сдувал с неё каждую пылинку. Беременная омега стала его новым божеством. Я резко дёрнула руку, и её хватка ослабла. В глазах потемнело от ярости. — Азиза, если тебе не нравится, как я это делаю, попроси Наунет. Я не служанка твоя. У меня и своих дел хватает. Она ахнула, её глаза округлились от наглости и обиды. И тут во мне что-то сорвалось. Вся горечь, вся ненависть к этой женщине, расцветшей на могиле матери, вырвалась наружу. — Что ты вообще о себе возомнила? Ты даже не главная омега в этом доме, понимаешь? Главная лежит в земле. Ты всегда будешь второй. Всегда. Просто удобной наложницей, пока не надоешь. Я вышла, хлопнув дверью, оставив её в ошеломлённом, а потом, наверное, истеричном молчании. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что это глупо. Знала, что отец взбесится. Но я не могла больше сдерживаться. Этот дом душил меня. В саду, под тенью шуршащих финиковых пальм, я пыталась отдышаться. Здесь пахло землёй, водой и свободой, которой оставались считанные часы. — Эме, вот ты где. — Исман подошёл бесшумно. Его запах — бергамот и лаванда — мгновенно успокоил растрепанные нервы. — Она в слезах прибежала к отцу. Опять нагрубила? — Мне всё равно, Исман, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Мне здесь осталось недолго. А терпеть её… сил нет. Он вздохнул, протягивая мне горсть инжира. Мой любимый. Мой спаситель в детстве. — Она глупая девка, которая думает, что беременность даёт ей все права. Будь умнее, я тебя прошу. Отец в ярости, грозится лишить тебя ужина. Я взяла инжир, и сладкий вкус на языке смешался со вкусом слёз. Прижалась к его груди, к твёрдой, надёжной опоре. — Ох, ты мой любимый старший братец, — прошептала я. — Помнишь, как ты таскал инжир из кабинета отца, когда он злился на нас с мамой? Он просто обнял меня крепче. Мы просидели так до вечера, в молчаливом союзе против всего мира. Утро началось не с радости, а с вторжения. Слуги бегали, Захра командовала, воздух был густ от запаха благовоний, пота и тревоги. «Госпожа Эвтида, пора вставать!» Её голос вырвал меня из последнего, тревожного сна, где я ещё была свободна. Восемнадцать. Не просто день рождения. Рубеж. Пропасть. Ванна не принесла успокоения. Вода была чуть тёплой, как будто и её пожалели для меня. Я закрыла глаза, пытаясь представить не его Амена, с его ледяными глазами и властными руками, а маму. Её улыбку. Не получилось. Наунет с её шрамом и запахом мёда с молоком стала тихим ангелом-спасителем. Её пальцы в моих волосах были единственным нежным прикосновением этого дня. — Госпожа, ваша прическа готова. Я открыла глаза и увидела в отражении не себя, а куклу. Идеальную, роскошную, безжизненную. Волосы, уложенные в сложнейшую конструкцию, утяжелённую лотосами и камнями. Платье из тончайшего льна, вышитое золотом, которое весило, как кольчуга. Я была упакована, как драгоценный товар, готовый к передаче новому владельцу. Храм был прекрасен. Цветы, музыка, ликующие толпы бедняков, жаждущих хлеба и зрелищ. Всё было идеально. И всё — фальшиво. Амен стоял у алтаря. Он был воплощением божественной власти. Белоснежные волосы, голубые, как ледник, глаза, которые нашли меня в толпе и приковали к месту. Его запах, гранат и мирт, даже на расстоянии ударил в ноздри, заставив сердце бешено застучать — не от желания, а от животного страха. Он смотрел на меня, как смотрел на ту ленту неделю назад: оценивающе, собственнически. Как на вещь, которая наконец переходит в его владение. Клятвы. Молитвы. Голоса священников гудели, как назойливые мухи. Я повторяла нужные слова, но слышала только шум в ушах. Моя рука в его ладони казалась чужой, маленькой и беззащитной. Его пальцы сжались не нежно, а твёрдо, заявляя о праве. Проход под цветочной аркой. Каждый шаг отдавался эхом: обратной дороги нет. Обратной дороги нет. Пир был кошмаром. Вино, смех, музыка всё это било по голове, усиливая тошноту. Я сидела рядом с ним на возвышении. Его бедро касалось моего сквозь тонкие ткани, и каждый раз по моей спине пробегали мурашки. Он не обращал на меня особого внимания, разговаривал с сановниками, иногда бросая на меня быстрый, непроницаемый взгляд. Но его рука лежала на моём колене. Тяжелая, горячая, недвижимая. Публичная метка. Я почти ничего не ела. Вкус пищи был как пепел. Я ловила взгляды: отец, довольный сделкой; Азиза, злорадствующая; Исман… его взгляд был полон такой боли и беспомощности, что я поспешно отвернулась. В голове стучала одна мысль, навязчивая и паническая: Что делать, если я боюсь своего мужа? Страх был не абстрактным. Он был очень конкретным. Это был страх перед его размерами, перед той силой, что исходила от него. Страх перед тем, что будет, когда останемся наедине. Страх перед неизвестностью его тела, его желаний. Мое собственное тело, предательски, отзывалось на его близость дрожью, но это была не та дрожь, о которой говорили в тайных девичьих разговорах. Это был ужас. Когда пиршество, наконец, начало стихать, он поднялся, не выпуская моей руки. Его движение было бесспорным приказом. Мы молча шли по бесконечным коридорам его дома — нет, нашего дома — к его, нашим, покоям. Дверь закрылась, отсекая последние звуки праздника. Тишина ударила по ушам. Комната была огромной, роскошной, как храм. Та самая кровать с лотосом казалась теперь не символом чистоты, а алтарём для жертвоприношения. Воздух был пропитан его запахом — гранатом, миртом, дорогой пылью и властью. Он отпустил мою руку и медленно, не спеша, снял с себя тяжелый церемониальный воротник, отшвырнув его в сторону. Золото с глухим стуком ударилось о пол. Он не смотрел на меня, давая мне время осознать происходящее. Это было хуже, чем если бы он сразу набросился. — Ну что, Эвтида Меренсет… теперь Амен, — его голос в тишине прозвучал низко и спокойно. Он повернулся ко мне, расстегивая застёжки на манжетах. — Довольна зрелищем? Своей продажей? Я не нашла, что ответить. Горло пересохло. Я могла только смотреть, как он подходит ближе, отбрасывая тень, которая накрыла меня с головой. — Твоя мать, — продолжил он, остановившись в двух шагах, — собирала для тебя приданое. Долго, тщательно. А твой отец продал тебя в тот же день, как ты стала ему не нужна. — Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Его прикосновение было обжигающим. — Знаешь, что это значит? Я молчала, замирая. — Это значит, что у тебя теперь есть только я. Не отец, не брат. Я. — Его пальцы скользнули под подбородок, заставив поднять голову. Его голубые глаза вблизи были бездонными и пугающими. — И я не собираюсь быть тем тираном, за которого ты меня, наверное, приняла. Но я требую одного. Всё. Твоё послушание. Твоё тело. Твои мысли. Со временем, возможно, и твою преданность. Но начинаем мы с первого. Его другая рука легла на застёжку моего платья у плеча. — Сегодня, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее вином и им самим, коснулось моих губ, — ты перестанешь быть девушкой. Ты станешь моей женой. И я покажу тебе, что бояться меня — самая большая твоя ошибка. Потому что со мной тебе может быть больно. Страшно. Но никогда — скучно. И никогда — небезопасно. Поняла? Это не был вопрос. Это было начало. Застёжка со щелчком расстегнулась. И мир сузился до этой комнаты, до его глаз, до его рук и до всепоглощающего страха, в котором, к моему ужасу, начала просыпаться искра какого-то тёмного, запретного любопытства.