Часть 7

Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, словно золотые ножи, разрезая полумрак. Они скользили по фрескам богов, которые с высоты потолка безучастно наблюдали за нами. Я проснулась не от света, а от чувства, что на меня смотрят. Амен уже не спал. Он лежал на спине, его мощный торс, покрытый тонкой сетью шрамов и переплетением мышц, был обнажён до пояса. Простынь сползла, открывая начало линии смуглой кожи, уходящей вниз. Его глаза, холодные и ясные, были устремлены в потолок, но сознание явно витало где-то далеко. В свете утра его белоснежные волосы казались серебряными, а профиль — высеченным из мрамора богом войны, задумавшимся о битве. Я пошевелилась, и его взгляд мгновенно, с хищной точностью, нацелился на меня. Не было вчерашней мутной страсти, не было ночной властной нежности. Была оценка. Чистая, почти безэмоциональная. — Амен, ты снова не здесь, я права? — мой шёпот прозвучал робко, нарушая тяжёлое молчание. Я боялась спугнуть этот момент близости, которой на самом деле не было. — Да, Эва. Много вопросов требуют моего вмешательства. — Его голос был низким, утренне-хриплым, но абсолютно трезвым.  Он сел на краю кровати, и простынь окончательно упала, открывая идеальный пресс и глубокую V-образную линию, уходившую под ткань. Он даже не заметил своей наготы. Для него это было так же естественно, как дышать. Для меня же отвлекающий, смущающий манифест его силы. —  А что ты думаешь о нас? Что ты имеешь в виду думая и говоря про наш брак? — Я отвернулась к окну, где город начинал свой шумный день. Мне было легче говорить, глядя не на него. — Мы связаны узами, которые были заключены ради политической выгоды. — Его слова были точными, как удары кинжала, и столь же болезненными. Он не врал. Не приукрашивал. Отец продал меня за место у трона. Это был факт. Я встала, чувствуя, как ночная рубашка цепляется за места, чувствительные после его ночных «уроков». Накинула лёгкий шёлковый халат — барьер, иллюзия защиты. — Ты мог отказаться. Но не сделал этого. Почему? Он поднялся во весь свой внушительный рост, потянулся, и мышцы спины и плеч сыграли под кожей. Зрелище было настолько откровенно мужским, что я на мгновение потеряла дар речи. — Эвтида, пойми. Даже если бы я отказался, дядя всё равно женил бы меня. На ком-то другом. А так я, по крайней мере, знал, на ком. Привык к мысли о тебе за все эти годы. О том, что именно тебя я приведу в свой дом.— Он повернулся ко мне, и его голубые глаза поймали мои. В его словах не было любви. Но была… принятие. Стратегическое решение. Мне должно было быть обидно. Но странным образом это было честнее, чем ложные клятвы. — Ты снова уедешь на целый день? Или тебе ждать к обеду? — Я подняла на него глаза, пытаясь казаться просто практичной хозяйкой, а не женщиной, которую колотит сердце от его близости. Он смотрел на меня, изучая. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, потом вернулся к глазам. — Знаешь, мне нравится такая… гармония между нами. По поводу обеда. Пришлю бету, если решу отобедать с дядюшкой во дворце — Он произнёс это с лёгкой, едва уловимой усмешкой. Я кивнула, подошла к столику с маслами. Ритуал утра. Я наливала на ладони ароматное масло с сандалом и, стараясь, чтобы руки не дрожали, начала втирать его в его кожу в широкие плечи, в твёрдую спину. Кожа под моими пальцами была горячей, живой, испещрённой памятью о битвах. Его запах гранат, мирт, мужчина смешивался с сандалом, создавая дурманящую смесь. Я подавала ему его одежды, накидку. Когда он накидывал её, ткань, пропитанная его альфийским запахом, ударила мне в нос. Я невольно сделала маленький, жадный вдох. Он заметил. Конечно, заметил. Ухмылка тронула его губы. — Гармония? Это слово звучит красиво. Но мы с тобой слишком разные. Ты альфа, властный и решительный. А я омега. Следую за тобой, как тень. — повторила я, отступая на шаг, стараясь говорить спокойно. Это была лесть. Признание его власти. И это сработало. Его взгляд смягчился на долю секунды. Он сделал шаг вперёд, его губы на мгновение, почти невесомо, коснулись моих волос у виска. Не поцелуй. Скорее, печать. Знак одобрения. И он ушёл, оставив после себя шлейф власти, холода и этого обжигающего, противоречивого чувства, что я только что прошла первый маленький тест. Кухня пахла дымом очага, тушёными овощами и свежим хлебом. Здесь был другой мир простой, понятный. Мена, тучная бета с добрыми глазами и цитрусовым, чистым запахом, помешивала рагу. Она напомнила мне Захру, но без той едкой, подавляющей ауры. — Доброе утро, Мена. Как ты сегодня? — О, госпожа! Всё хорошо, слава богине! Готовлю рагу из бобов и ячменя. Господин его очень любит. — В её голосе звучала искренняя забота о нём. Не как о владыке, а как о человеке, у которого есть любимые блюда. Внутри что-то ёкнуло от надежды. Может, он всё же вернётся? — Я хотела бы добавить что-то особенное… Может, фруктовый салат? С финиками и гранатом? Мы стали обсуждать детали. Это было просто. По-человечески. Я отдала распоряжение, и маленькая служанка побежала на рынок. В этом маленьком акте планировании обеда для мужа была какая-то обманчивая нормальность. Я почти позволила себе поверить, что могу быть просто женой, а не политическим активом. Идиллия рухнула, как только я вышла в сад. Там, на скамейке у пруда, сидела она. Нона. Та самая. Её поза была сгорбленной, но в ней не читалось раскаяния. Читалась навязчивая идея. Вспомнился вчерашний вечер: её плач, её протянутое бельё, её глаза, полные ненависти ко мне. Горячая, чёрная волна неприязни поднялась из желудка к горлу. Я подошла, и моя тень упала на неё. Воздух вокруг неё пах сладким, перезрелым мандарином и перцем — запахом омы в беде, но не сдающейся. — Нона. Ты здесь одна? — Мой голос прозвучал ледяным, чётким. Я окинула взглядом сад, ища её сына. Его не было. Хорошо. Она вздрогнула и подняла голову. Попытка улыбнуться превратилась в жалкую гримасу. В её глазах была тревога, но не страх. Глубинная, неистребимая надежда, что он её заметит, пожалеет. — Одна, госпожа. — Значит, мы можем поговорить. — Я скрестила руки на груди, принимая позу, которую тысячу раз видела у отца, когда он собирался уничтожить собеседника. — Госпожа, я… — она попыталась начать своё нытьё, оправдания. Я резко подняла руку, останавливая её. Жест был точной копией аменовского — властный, не терпящий возражений. — Не пытайся оправдаться. — Мои слова вылетали тихо, но каждое было отточенным лезвием.  — Ты замужем за советником моего мужа. Твоё место — в его доме, на его кровати, если он этого захочет. А ты что делаешь? Ползешь на коленях к моему альфе, выставляя напоказ свою жалкую, мокрую тоску? Ты думаешь, это чувства? Это грязь. И ты запачкала ею мой порог. Нона сжала губы, её глаза наполнились слезами. Но это были слёзы злости, а не раскаяния. — Я… я не хотела никому навредить! Я просто… запуталась! — Запуталась? — я сделала шаг вперёд, заставляя её откинуться назад. Моя тень полностью накрыла её. Внутри всё горело холодным, чистым гневом. Это был не истеричный крик вчерашнего вечера. Это была холодная, расчетливая ярость хозяйки, чьи границы нарушили.  — Ты запуталась в том, кому принадлежит твоя дырявая, просящая киска? Напомню: твоему мужу. А всё, что касается Амена Мемфисского его дом, его время, его внимание принадлежит мне. Законно. Богами и фараоном скреплено. Твои «чувства» — это бред сумасшедшей или расчёт шлюхи. И то, и другое мне отвратительно. Я ушла, не оглядываясь, чувствуя, как адреналин колотится в висках. В горле стоял ком, но руки не дрожали. Я только что не просто отчитала служанку. Я провела первую, настоящую черту. Я заявила о своих правах. О своей территории. И сделала это не как испуганная девочка, а как госпожа этого дома. Запах апельсина и вербены от моей кожи смешался с запахом власти, который я только что примерила. Он был горьковатым, пьянящим и… подходящим. Воздух вокруг меня изменился. Теперь в нём витало не только подчинение, но и угроза. И где-то в глубине, под слоями страха и гнева, шевельнулось новое, странное чувство. Не уверенность. Ещё нет. Но её тень. Тень той женщины, которой, возможно, мне предстоит стать, чтобы выжить в мире Амена. Женщины, которая может быть не только его тенью, но и его грозой для тех, кто посмеет её оспорить. Мой кабинет во дворце был не комнатой, а продолжением моей роли. Высокие потолки давили не физически, а символически напоминая о грузе ответственности. Гобелены со сценами побед и охоты висели как трофеи, но и как напоминание: любая слабость здесь недопустима. Воздух пах старым пергаментом, воском, пылью и сладковатым дымом благовоний с алтаря запахом абсолютной, безличной власти. Здесь я дышал легче, чем в собственном доме. Парадокс. В доме теперь была она. Её запах апельсин, вербена, лотос начал медленно, но неумолимо вытеснять прежнюю стерильную пустоту. И это пугало. Потому что запах влёк за собой мысли. А мысли к вопросам, на которые у меня не было чётких, как военные карты на столе, ответов. Эвтида… Нет, Эва. Девушка с глазами, как у её покойной матери, и языком, острым, как лезвие сикара. Она не была той покорной, дрожащей омегой, которую я ожидал получить по договору. Вчера в саду. Боги. Холодная ярость, с которой она разделала Нону. Видел, как её тонкая фигура выпрямлялась, как менялась аура вокруг нее. Она метила территорию. И делала это чертовски эффективно. И в этом был вызов. Притягательный и раздражающий одновременно. Дверь с грохотом распахнулась, впустив Тизиана вместе со струёй душного дворцового воздуха. — Мы должны усилить тренировки охотников. Угрозы с юга не дремлют, — голос мой звучал устало, но это была привычная, удобная усталость от дел, а не от той кашицы из эмоций, в которую я попал дома. Тиз, этот проницательный стервятник, сразу уловил фальшь. — Это мудро, но требует времени. А твои мысли, друг мой, явно не на юге. Как там твоя новая… обязанность? Доволен? Я посмотрел на него, и он ухмыльнулся. Он знал. Знал, как я рвал и метал, когда дядя объявил о помолвке. Как клялся, что этот брак будет чистой формальностью. — Долг, Тиз. Чистой воды долг. — Я отвернулся к окну. — Но дом… он теперь пахнет не только мной. И эта… острота её языка. Она не из тех, кто будет молча проглатывать обиды. В этот момент дверь приоткрылась, и в щель просунулась испуганная физиономия раба. — Господин Амен, ваша супруга спрашивает, будете ли вы на обеде… Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Контроль. Она пытается контролировать расписание. Не нагло, а через слуг. Умно. — Передай госпоже, что буду. Но позже. Если она желает ждать пусть ждёт. Вернувшись домой, я намеренно замедлил шаг. Наурут встретила меня сообщением об обеде в саду. «Госпожа сама украсила стол цветами». Эти слова заставили что-то ёкнуть в груди. Не просто приказ по хозяйству. Усилие. Желание угодить? Или создать видимость нормальности? Войдя в сад, я замер на мгновение. Она сидела за столом, залитая золотым светом заходящего солнца. Нежно-голубое платье обрисовывало её хрупкие плечи, тонкую талию. Она была прекрасна. Но не как картина. Как живой, дышащий человек, в чьих глазах плавала целая вселенная невысказанной тоски. Эта грусть ударила мне в грудь неожиданно и сильно. Я сел напротив, чувствуя себя неуклюжим гигантом рядом с её изящной фигурой. — Привет, Эва. Ты выглядишь прекрасно. — Спасибо, господин. Я старалась создать уютную атмосферу. Тишина повисла между нами, наполненная стрекотом цикад и биением моего собственного сердца.