Часть 9

Факелы плясали на стенах, отбрасывая длинные, извивающиеся тени, будто души древних фараонов пришли посмотреть на нашу маленькую драму. Воздух был густ от благовоний — сандал, мирра, что-то тяжёлое, сладкое, призванное успокоить. Но он не мог заглушить другой запах — мой собственный, апельсиново-лотосовый, но теперь с горьковатой ноткой тревоги. И его. Всегда его. Гранат, мирт и сталь. Он входил в комнату, даже не открывая дверь — его присутствие заполняло пространство раньше, чем раздавались шаги. Наурут пальцами, знающими своё дело, втирала в мои виски масло жасмина. Я сидела на краю кровати, той самой огромной кровати с резным лотосом, которая за неделю из символа чистоты превратилась в арену, где я училась подчиняться, ненавидеть и… смутно, постыдно, жаждать. Его рука по утрам на моём бедре — не ласка, а метка. Ты спала здесь. Со мной. Ты моя. Дверь открылась. Он вошёл. Не в парадных одеждах, а в чёрном шёлковом халате, завязанном на один узел на талии. Ткань облегала его, как вторая кожа, подчеркивая ширину плеч, узость бедер. Халат распахнулся, открывая гладкую, загорелую кожу груди, ту самую татуировку с анхом над сердцем. Он остановился, его голубые глаза, холодные даже в мягком свете факелов, изучали меня. В них читалась не усталость, а сосредоточенность. Как будто я была очередным свитком, который нужно прочесть и принять решение.Я кивнула Наурут, и она бесшумно исчезла. Тишина стала гуще, звонче. — Садись, — сказала я, указывая на тахту. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Он послушно опустился на подушки, но расслабленности в его позе не было. Мышцы под кожей были напряжены, как у леопарда, притворяющегося сонным. Я подошла, мои пальцы дрожали, когда я помогала ему скинуть накидку. Кожа под моими ладонями была тёплой, живой, испещрённой шрамами — картой его битв. Я взяла чашу с маслом — бергамот и кедр, мужское, резкое. Налила на ладонь и начала втирать ему в плечи. Ритуал. Женский долг. Но в этом прикосновении теперь была не только покорность. Была разведка. — Ты слышал, что Исман женится на дочери наместника фараона? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто как констатация факта. Он откинул голову назад, и его затылок коснулся моего живота. Его глаза, перевёрнутые в этом ракурсе, смотрели на меня снизу вверх, пронзительно. — Слышал. Брак для объединения влияния. Твой отец удивил даже меня. Продать альфу-наследника, как дешёвый товар… Я думал, он хоть сына пощадит. — В его голосе прозвучало нечто похожее на презрение. Не к Исману. К Сету. Что-то ёкнуло внутри. Он понимал. Понимал грязь этой сделки. — Это печально. Жениться без любви… Разве он не заслуживает счастья? — Я говорила об Исмане, но слова висели между нами, касаясь и нашего брака. Его рука накрыла мою, остановив движение. Его пальцы были длинными, сильными, они полностью обхватывали мою ладонь. — Традиции важнее чувств, Эва. Долг — прежде всего. Даже если это значит задохнуться в золотой клетке. Я встретила его взгляд. Не отводила глаз. Впервые не из страха, а из вызова. — Но если он не будет счастлив… Я не хочу, чтобы он оказался в клетке. Как мы. Тишина повисла густая, как смола. Потом он вдруг поставил меня перед дилеммой — резким движением усадил к себе на колени. Его руки обхватили мою талию, прижали к своей груди так плотно, что я чувствовала каждое биение его сердца. Это не было нежностью. Это был жест собственности, но в нём была и какая-то странная… защита. — Мы можем поддержать его. Возможно, он найдёт способ любить. Или хотя бы терпеть. Я сидела на его коленях, вся напряжённая, как лук. Его тепло, его запах окутывали меня. — Амен… Ты действительно собираешься возглавить поход? После свадьбы? — я почти не дышала, ожидая ответа. Его руки слегка сжали мои бока. — Да. Это мой долг. Мятежники стали наглы, как шакалы. Их нужно выжечь калёным железом. Исман пойдёт в передовом отряде. Мы догоним после его свадьбы. Передовой отряд. Самый опасный. Отец подписал Исману не только брачный контракт, но и возможный смертный приговор. — Ты не боишься? За себя? Тебя многие ненавидят. Ждут момента.— прошептала я, и в голосе прозвучала та самая трещина, которую я так хотела скрыть.  Он наклонил голову, его губы почти коснулись моего уха. — Страх — роскошь для глупцов. У меня есть долг. Перед царём. Перед страной. Перед тобой. Если я не остановлю это здесь, пламя дойдёт и до наших стен. До этой комнаты.— Он сделал паузу, и его голос стал тише, интимнее.  — А если ты не вернёшься? — слова вырвались шёпотом, полным детского ужаса. Без него я снова буду вещью. Игрушкой в руках отца. Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза горели не голубым льдом, а тёмным, почти чёрным огнём. — Я вернусь. Потому что теперь у меня есть причина возвращаться. — Он не сказал «любовь». Он сказал «причина». Но от этих слов по спине пробежали мурашки. И тут, словно желая разрядить напряжение, которое стало невыносимым, он сменил тему. Резко. Жёстко. — Эва. Жена Исмана будет жить здесь. Пока его не будет. Мир рухнул. Я вскочила с его колен, как ужаленная. — Ты серьёзно?! Нет! Я не хочу её здесь! Это мой дом! — Наш дом, и Исман твой брат. Его омега будет уязвима. Я дал слово.— поправил он холодно.  — Пусть живёт у своих родителей! Или в доме отца! Почему именно здесь?! — мои руки сжались в кулаки. Это был первый раз, когда я открыто взбунтовалась против его решения. Он поднялся. Его рост, его аура вдруг снова стали подавляющими. — Потому что твой отец — тварь, которая бьёт беременных женщин. Потому что её собственный отец продаст её при первой возможности, если Исман падёт. Потому что я так решил. И это, жена моя, не обсуждается. — Каждое слово было отчеканено из стали. Мы стояли друг против друга, и воздух трещал от непроизнесённых обвинений. Потом он вздохнул, и что-то в его взгляде смягчилось. Он шагнул вперёд, его пальцы коснулись моей щеки. Грубо. Почти нежно. — Если она станет проблемой, разберёмся. Но сейчас это необходимость. И прежде чем я успела что-то ответить, он наклонился. Его губы коснулись моих. Это не был поцелуй владения или успокоения. Это был поцелуй… запечатывания договора. В нём была горечь правды, солёный привкус страха и что-то ещё. Что-то, от чего колени подкосились, а в груди зажглась та самая, предательская искра. Он оторвался, оставив меня дышать неровно, с пульсирующими губами. — Привыкай, Эва. В нашей жизни удобства не бывает. Только необходимость. И выживание. Храм был прекрасен. Колонны, утопающие в цветах, золото, сияющее под солнцем, музыка, заглушающая любые мысли. Наряды — бирюза и золото — делали нас с Аменом идеальной парой на вид. Он был воплощением власти в своём хитоне, я старалась казаться изящной ланью рядом со львом. Но внутри всё сжималось в комок. Исман стоял у алтаря. Его поза была прямой, но в глазах — пустота. Та самая, что бывает у животных, попавших в капкан. Рядом с ним Аиша. Дочь наместника. Её платье сто́ило целое состояние, а лицо под тяжёлым макияжем было красивым, но холодным, как маска. Она шла к нему не как невеста к жениху, а как солдат, выполняющий приказ. Исман представил нас. — Аиша, это моя сестра, госпожа Эвтида, и её муж, господин Амен. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка дошла до глаз. — Приятно познакомиться. Вы выглядите… прекрасно вместе. Аиша кивнула, её взгляд скользнул по мне оценивающе, потом задержался на Амене на долю секунды дольше, чем следовало. И тогда он ударил меня. Её запах. Не просто сладкий. Провокационный. Вызывающий. Спелый ананас, раздавленный в кулаке, сладкие, почти приторные цитрусы, и под этим — едва уловимая, горьковатая нотка… миндаля? Нет, что-то более пряное. Кардамон? Этот запах был не просто ароматом. Он был заявлением. Вызовом. Он кричал: Я здесь. Я молода. Я плодовита. Я не та тихая тень, которой вы меня представляете. Я почувствовала, как рука Амена на моей талии слегка сжалась. Он тоже уловил этот запах. Его собственный, гранатово-древесный, в ответ сгустился, стал тяжелее, защитнее. Он наклонился, его губы коснулись моего виска в демонстративном, собственническом жесте. Его шёпот обжёг ухо: — Спокойно, роза моя. Никто не покусится на то, что твоё. И ничто чужое не останется здесь без моего контроля. Но его слова не успокоили. Они лишь подлили масла в огонь. Я смотрела на улыбающуюся Аишу, на пустые глаза Исмана, и понимала: эта девушка с запахом ананаса и кардамона — не просто гостья. Она новая угроза. Буря, которую мой отец и мой муж привели прямо в мой, только-только начавший обретать форму, хрупкий мир. И эта буря пахла не пылью и кровью, а сладкой, обманчивой тропической гнилью.