Часть 11

За месяц отсутствия Амена дом из холодной крепости превратился в поле тонкой, ежедневной войны. Но я больше не была пассивной защитницей. Я стала хозяйкой. Решения по хозяйству, распределение припасов, даже мелкие споры среди слуг — всё теперь проходило через меня. И я чувствовала странное удовлетворение, когда мои распоряжения выполнялись безоговорочно. Слуги, особенно Наурут и повариха Мена, смотрели на меня уже не с жалостью, а с уважением, а иногда с тайным одобрением. Они видели, как я держусь. Но был один источник постоянного раздражения, словно заноза в самом чувствительном месте. Аиша. Она воспринимала своё пребывание в моём доме не как милость или временное пристанище, а как возможность установить свои порядки. Её капризы были бесконечны: то ей было слишком жарко в её и без того прохладной комнате, то вино казалось кислым, то цветы в её покоях «увядали слишком быстро, наверное, им не хватает заботы». Она говорила это с такой сладкой улыбкой, что хотелось вылить кувшин с этой «кислой» водой ей на голову. Наш самый острый спор случился на прошлой неделе. Она потребовала переместить её в покои поближе к центру дома, «чтобы не чувствовать себя изгоем». — Госпожа Эвтида, я ведь теперь член семьи. Жена вашего старшего брата Разве мне не полагаются лучшие условия?— говорила она, играя складками своего платья.  Я тогда отложила свиток с отчётами и медленно подняла на неё глаза. Внутри всё кипело, но голос прозвучал ледяным и ровным. — Аиша, ты здесь — гостья, по воле моего мужа и в связи с отъездом твоего. Твои условия более чем достойны. А что касается твоего статуса. Я замужем за Верховным эпистатом, главнокомандующим армией Египта. В этом доме я хозяйка. И я не подчиняюсь жене своего брата. Запомни это - я сделала небольшую паузу, давая словам впитаться.  Она покраснела, её сладкий запах на секунду стал резким, как уксус. Она ничего не ответила, просто развернулась и ушла. Но с тех её взгляды стали ещё ядовитее. Физические изменения: Зов природы, которого не понимает разум. А в последние дни… в последние дни со мной стало твориться что-то странное. Раздражительность была лишь верхушкой айсберга. Я ловила себя на том, что ворчу на служанку за неправильно сложенные полотенца, а через минуту готова расплакаться от вида заката над Нилом. Но самое главное происходило в нашей — нет, моей — теперь спальне. Я не могла спать. Вернее, могла, но только в кровати, которая была превращена во что-то монументальное. Я снесла туда все мягкие подушки, какие нашла, все лёгкие покрывала из тончайшего льна и шёлка. Обложила ими изголовье, создав высокие, мягкие стены. Получилось некое подобие гнезда, кокона. Здесь пахло им. Сильнее, чем где бы то ни было. И только здесь, зарывшись носом в его подушку, я могла уснуть.Слуги смотрели на это с понимающими, одобрительными улыбками. Мена стала приносить мне особые лепёшки с мёдом и орехами, говоря: «Вам нужно сил, госпожа». Наурут притихла и стала ещё внимательнее. Они знали. Зна́ли то, чего не понимала ещё я сама. Аппетит… Боги, мой аппетит! Меня преследовало постоянное, ненасытное чувство голода. Я жевала всё подряд: сладкие финики, солёные оливки, кусочки сыра, хлеб, смоченный в оливковом масле. Я могла проснуться среди ночи от пустоты в желудке и, ещё не до конца проснувшись, побрести на кухню. Тело требовало ресурсов. Для чего? Единственным отвратительным контрастом стал запах Аиши. Раньше он был просто сладким и навязчивым. Теперь он стал для меня физически невыносимым. Эта смесь ананаса, цитруса и кардамона пахла не соблазном, а гнилью. Сладкой, разлагающейся плотью. Когда она проходила мимо, меня чуть не выворачивало. Я приказывала усиленно окуривать коридоры сандалом после её визитов. И усталость… Необъяснимая, всепоглощающая усталость. Я могла уснуть сидя, читая хозяйственные свитки. Днём. На солнце. Просыпалась через час разбитой и снова сонной. Тело будто копило силы для чего-то грандиозного и изматывающего. Письма: Спасительная нить и источник боли. Единственным светом в этой нарастающей внутренней тьме были его письма. Гонцы привозили их нечасто, раз в две недели. Небольшие кусочки пергамента, пахнущие дальними дорогами, пылью, конским потом… и им. Всегда им. Гранат, мирт, железо и что-то дикое, походное. Я читала их с жадностью, впитывая каждое скупое слово. Они не были любовными посланиями. Они были выжимкой фактов и… признанием в необходимости. «Вспоминаю тепло твоего тела» для него это было равноценно признанию в тоске. Я засыпала, прижимая эти драгоценные клочки к груди, к животу, вдыхая его запах, пытаясь представить его здесь. Его руки. Его укус… на моей шее. «Почему я всё время хочу есть? Будто внутри меня кто-то маленький и ненасытный». «Эти подушки… здесь пахнет только им. Хорошо. Безопасно. Мне нужно больше… ещё одна подушка с его стороны».«Письмо… пахнет им. Чёрт, как же сильно я хочу вдохнуть этот запах не с бумаги, а с его кожи. Прямо там, у него на шее, где бьётся пульс». «Аиша опять смотрит… Её запах… фу, как будто тухлые фрукты. Надо сказать, чтобы в её комнату ставили больше благовоний. Чтобы не несло эту вонь по всему дому»«Спать… так хочется спать. Ещё часок. А потом проверю запасы зерна. Или… может, сначала посплю?»«Он должен вернуться. Должен. А что, если нет? Нет, не думать об этом. Он вернётся. И тогда… тогда он наконец оставит свой след. Навсегда. И этот чужой запах наложницы перестанет мне мешать». «Наурут улыбается, как будто знает какой-то секрет. Все они так смотрят. Что они знают? Что со мной происходит?» Сегодня утром она застала меня в столовой, где я, ещё сонная, пыталась завтракать лепёшкой с мёдом. — Госпожа Эвтида, вы выглядите… утомлённой, — начала она, садясь без приглашения напротив. Её взгляд скользнул по моей тарелке, по моим растрёпанным, не убранным в сложную причёску волосам. — Утро бывает разным, — буркнула я, откусывая ещё кусок. Мне было всё равно на приличия. — Конечно, особенно когда твой альфа далеко, а тело ну, вы понимаете, начинает напоминать о своих потребностях.— она кивнула, и её глаза заблестели.  Я замерла с лепёшкой в руке. Она осмелилась. Прямо так. — Мои «потребности», Аиша, — сказала я медленно, кладя еду.Это  моё личное дело. И дело моего мужа. Не твоё. — О, я просто проявляю участие! Первая течка такая сложная. И без метки… это же просто мука. Я слышала, омеги могут… как бы это сказать… потерять голову. Начать тянуться к любому сильному запаху. — она притворно-испуганно прикрыла рот рукой. Я встала. Ростом я уступала ей, но в тот момент, кажется, вырасла. — Если тебя так волнует моё состояние, то советую направить свою энергию на молитвы о скорейшем возвращении моего мужа и твоего. А если ещё одно слово о моей течке, о метках или о моём «состоянии» выйдет из твоих сладких губок, я велю отселить тебя в караульную башню у дальней стены. Там пахнет только пылью и потом стражников. Посмотрим, понравится ли тебе там «проявлять участие».— прошипела я, и мой голос, к моему удивлению, звучал низко и опасно.  Она побледнела. Мой запах, обычно мягкий апельсин-лотос, сейчас, наверное, пахнул яростью и дикой территориальностью. Она встала и, бормоча что-то невнятное, ретировалась. Я осталась одна, дрожа от бешенства и от чего-то ещё. От животного страха, который она так ловко задела. «Потерять голову… тянуться к любому сильному запаху…» Нет. Ни за что. Я схватила его последнее письмо и прижала к лицу, глубоко вдыхая. Гранат. Мирт. Мой. Я пойду в наше гнездо. Лягу. Буду ждать. И надеяться, что он успеет. Что он вернётся до того, как эта тихая, сонная буря внутри меня превратится в разрушительный ураган, способный смести всё, включая моё достоинство и её сладкую, гнилую ухмылку. Два дня до течки. Цифра, висевшая в сознании, как приговор. А последние часы свели с ума. Не метафорически. Физически. Проснулась я не от солнца, а от внутреннего пожара. Температура пекла изнутри, будто в костях тлели угли. Грудь отдельная история. Соски, обычно чувствительные, сейчас были оголёнными нервами, и каждое движение ткани ночной рубашки вызывало спазм не боли, а какого-то дикого, невыносимого раздражения, граничащего с желанием. Я лежала, смотрела, как за окном сереет небо, и поняла, что дрожу. Мелкой, частой дрожью, которую не остановить. Мысли расползались, как дым. Нет. Нет. Нет. Он не успеет. А потом случился выброс. Не волна взрыв. Из каждой поры вырвался концентрированный, густой, невероятно сильный запах. Мой собственный, но усиленный в тысячу раз. Апельсин теперь пах, как будто его шкурку подожгли. Лотос — не цветок, а пыльца, опьяняющая и душащая. Мята превратилась в ментоловый удар по мозгам. И под этим — тёплый, сладковатый, зовущий аромат готовности. Это был запах-сирена. Запах-ловушка. Он кричал в пустой дом: «ОМЕГА ГОТОВА! ОМЕГА ОДНА!» Страх, острый и первобытный, сжал горло. Инстинкты выли в панике: Найти альфу! Спрятаться! Опасность! Я сползла с кровати, едва управляя ногами, и поплелась вниз. Надо было… надо было что-то делать. Действовать. В столовой запах Аиши ударил в нос, как удар тупым ножом в желудок. Раньше он был просто противен. Теперь он пах угрозой. Чужой, женской, конкурирующей плотью. Меня затошнило. Аиша сидела, разглядывая меня с откровенным, брезгливым страхом. Она была девственна, её первая течка ещё впереди, и вид моей животной мутации пугал её. Это было единственным утешением. Я пыталась есть, но еда была пеплом. Воздух гудел от моего собственного запаха. Беты-служанки, опытные, понимающие, сновали вокруг, создавая барьер между мной и остальным миром. Они отправили всех альф-слуг подальше, их запахи могли свести меня с ума. В доме царила тишина, натянутая, как струна перед разрывом. Амен вошёл в дом не как триумфатор, а как призрак войны. Пыль пустыни въелась в кожу, доспехи были потёрты, под глазами — тёмные круги усталости. Он был голоден, измождён, и весь его вид говорил о милях пути и пролитой крови. Первое, что он почувствовал, не тишину дома. Он почувствовал мой запах. Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Его сердце, привыкшее к ровному, боевому ритму, сорвалось в бешеную галоп. Кровь ударила в виски, в пах. Температура тела взлетела в ответ на мой вызов. Спонтанная, мгновенная, болезненная эрекция напрягла его в походных штанах. Инстинкты, усыплённые долгими неделями походов, взревели в нём единым хором: ТВОЯ! ТВОЯ ОМЕГА В ТЕЧКЕ! ЗАБЕРИ! ПОМЕТЬ! Он вошёл в столовую. Его голубые глаза, мгновенно налитые кровью, метнулись ко мне. Я увидела его. И всё внутри рухнуло и взорвалось одновременно. Рыдающий, сдавленный звук вырвался из моего горла. Я не побежала я рухнула в него, вцепившись так, будто хотела пролезть под его кожу. Слёзы лились ручьями, смешиваясь с пылью на его доспехах. Инстинкт перехватил управление я запрокинула голову, обнажая шею, ту самую гладкую, пустую железу между ключицей и челюстью. Жест абсолютной, животной покорности и мольбы. Сделай что-нибудь! Помоги! — Амен… — прохрипела я, и это было не имя, а стон вселенной. Он не сказал ни слова. Единственный, низкий, похожий на рык гул вырвался из его груди. Его руки не обняли, а схватили. Одна под мои ягодицы, другая за спину. Он поднял меня, как перо, и понёс. Не пошёл. Понес. Его шаги грохотали по камню, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Я чувствовала его член твёрдый, огромный, пульсирующий даже через слои ткани. Он вбросил меня на кровать, на то самое гнездо из подушек. Они разлетелись. Его пальцы не искали застёжек он просто рвал. Мой халат, ночная рубашка. Треск ткани был дико эротичным. Я лежала, обнажённая, дрожащая, вся в слезах и в смазке, которая уже обильно вытекала из меня, пахнущая диким мёдом и моим безумием. Он скидывал доспехи, не раздеваясь, а срывая с себя. Меч с грохотом упал на пол. Он был передо мной голый, могучий, покрытый свежими царапинами и старыми шрамами, его член, тёмно-багровый и мокрый от предэякулята, стоял, как оружие возмездия. Он навис надо мной. Его запах — гранат, мирт, пыль, пот, ярость, война — смешался с моим, создавая опьяняющую, головокружительную смесь. В его глазах не было нежности. Была всепоглощающая, хищная необходимость. — Тише, — его голос был не командой, а вибрацией, исходящей из самой его сути. Это был «альфа-командный» тон, насыщенный успокаивающими феромонами. Он не успокоил желание. Он притушил панику, оставив только животную, чистую потребность. Он не стал готовить меня. Не было времени. Одной рукой он раздвинул мои бёдра, другой направил себя. Его глаза встретились с моими. — Моя, — прошептал он. И вошёл. Одним, длинным, разрывающим толчком. Боль? Была. Острая, яркая. Но она тут же потонула в волне абсолютной заполненности. Он был везде. Растягивал, заполнял, достигал самой глубины. С меня текло, с него капало, простынь под нами моментально стала мокрой. Он начал двигаться. Не любовью. Войной. Мощные, неистовые толчки, выбивающие из меня вопли, не похожие на человеческие. Визги, стенания, рычание. Он заставил меня встать на четвереньки, его грудь прижалась к моей спине, его зубы впились в мое плечо, не кусая, а держа. Он трахал меня с такой силой, что кровать билась о стену, а в ушах стоял грохот нашей плоти. Его пальцы нашли мой клитор, растёрли, сжали, и первый оргазм накрыл меня не волной, а цунами — с выгибанием спины, с хриплым, бесконечным криком. Он не остановился. Его ритм стал лишь яростнее. Я чувствовала, как его член, и так огромный, начал… меняться. В основании набухало, формируя ту самую «головку», «узел». Инстинкт альфы кричал ему: Оплодотвори! Заложи потомство! — Прими… прими всё, — хрипел он в моё ухо, и его толчки стали глубже, целенаправленнее, будто он хотел вогнать этот узел прямо в матку. И вот он. Пик. Его тело затряслось в судороге, он вогнал себя в меня до предела, и я почувствовала, как горячие пульсации его семени бьют изнутри. И в тот же момент узел на его члене разбух окончательно, плотно закупорив меня, привязав его ко мне. Он с рычанием рухнул на бок, увлекая меня за собой, и теперь я лежала на нём, пришпиленная его телом, связанная с ним этим биологическим замком. Мы лежали, тяжело дыша. Мой разум, замутнённый гормонами и болью, начал проясняться. Эндорфины, выброшенные оргазмом и укусом узла, текли по жилам, как тёплый мёд. Я чувствовала его под собой. Его сердцебиение. Его запах. И своё — внутри, снаружи, везде.  Его рука поднялась, пальцы вцепились в мои волосы у затылка, нежно, но неумолимо оттянули мою голову, открывая шею. Его дыхание стало горячим на моей коже, прямо над той пульсирующей железой. — Моя, — повторил он, и в этом слове теперь была не только собственность, но и… обет. Его зубы сомкнулись на моей коже. Не царапая. Не играя. Пронзая. Боль была острой, чистой, освобождающей. Я вскрикнула, но это был крик облегчения. Я почувствовала, как его клыки разрывают плоть, как его феромоны, концентрированные, доминирующие, впрыскиваются прямо в мой кровоток. Это был акт абсолютного владения. И абсолютного принятия. И тогда, пока он ещё держал меня за зубами, пока его узел всё ещё был во мне, во мне проснулось что-то иное. Не страх подчинения. А ясное, осознанное, огненное желание. Желание равенства. Желание оставить свой след. Я повернула голову, насколько позволяла его хватка. Мои губы нашли его шею, то самое зеркальное место. Брачная железа. Я почувствовала пульсацию его крови под кожей, его запах, гранатово-древесный, смешанный теперь с моим. Амен замер. Потом низкое, глубокое, одобряющее ворчание вырвалось из его груди. Его пальцы в моих волосах ослабли, стали ласковыми. Он слегка наклонил голову, подставляя мне шею. Жест величайшего доверия. Разрешение. — Да, отметь меня. Сделай меня своим.— прошептал он хрипло. Это были магические слова. Я приоткрыла рот. У меня не было таких клыков. Но у меня было желание. Я прижала губы к его коже, потом зубы. И впилась. Не так глубоко, не так разрушительно. Но достаточно. Я впустила в него себя. Свой запах, свои феромоны, всю свою тоску, страх, и эту новую, робкую надежду. В момент взаимного укуса мир взорвался. Это было не чувство. Это было состояние. Белая, ослепительная волна эйфории смыла всё. Слёзы хлынули из моих глаз ручьями — очищающие, солёные. Я рыдала, прижимаясь к нему, а его руки сжимали меня так, будто хотели сломать рёбра и слиться воедино. И запах… Боги, запах. Старые ароматы умерли. Их не было. Был новый. Это был запах союза божества и пустыни. Тёплый, глубокий, невероятно сложный. Верхние ноты: Свежесть первого дождя в оазисе после долгой засухи (очищенный, яркий апельсин) и дым священного мирта, тлеющего на алтаре. Сердце: Глубокий, тёплый гранат, раскрывающийся не кислинкой, а сладостью мёда, смешанной с пудрой высушенных лепестков лотоса. И сквозь это — прохладная, целебная полоса мяты, как ночной ветер с Нила. База: Ноты тёплого кожи, дорогого бурбона из его запаха и кедрового дерева, но теперь в них вплетались сладкие, почти ванильные оттенки спелого инжира и тёплой шерсти — что-то неуловимо мое, материнское, уютное. Этот запах был нами. Неразделимыми. Он вился вокруг нас, пропитывал постель, кожу, саму кровь. Я чувствовала его на языке. Он был внутри меня. Узел постепенно сходил на нет. Он мягко вышел из меня. Но ощущение связи не исчезло. Оно усилилось. Я лежала на нём, прислушиваясь к его сердцу, и знала — я могу найти его с закрытыми глазами в самой гуще битвы. Я чувствовала лёгкую, тянущую боль в своей шее и знала, что он чувствует то же самое. Наши раны пульсировали в унисон. Он перевернул меня на спину, смотрел в глаза. Его голубые озёра были спокойны, но в их глубине бушевал океан. — Эва, — сказал он, и это было не имя. Это было признание. Я не сказала ничего. Просто потянулась и снова прижалась губами к его метке, чувствуя, как на языке остаётся солоноватый вкус крови и этот новый, божественный аромат Нас. Слуги, наверное, слышали наши крики, рыки, плач. Но сейчас в доме стояла глубокая, священная тишина. Война могла подождать. Мир сузился до этой кровати, до двух шрамов на двух шеях и до запаха, который теперь навсегда будет их общим клеймом, их тайной, их силой. Они были помечены. Связаны. Одно целое. И это было только начало.