Часть 7

Петербург, несколько недель назад. — А ещё говорят, что в Питере дожди всё время.       Серёжа невольно сощурился от яркого, почти нестерпимого солнца, заливавшего кухню. Пока Люси, напевая, хлопотала у плиты, Барановский примостился у стола со своей неизменной гитарой. — Красиво, да, — вежливо согласилась медсестра и потянулась за баночкой специй. — Сереж, ты перец Чили любишь? Нет? Ну, попробуешь, может понравится. — Да всё равно. Вообще всё равно. — отозвался он, и в голосе его прозвучало такое бесконечное безразличие, что Люси невольно обернулась.       Барановскому было даже лень поднять голову. Цвет лица его казался ныне вполне здоровым, но глаза… глаза были точно мертвые. Какая-то невыразимая тоска и безудержная, глухая печаль затаились в самой глубине этих прежде чарующих глаз.       Люси бросила на него взгляд, исполненный участия и тайной тревоги. — Твоя Ольга… она всё гуляет? — тихо спросила она, и голос её прозвучал неуверенно.        Она точно боялась ошибиться и в то же время знала, что права; правда же эта могла лишь сильнее ранить Барановского, а невзгод на его долю и без того выпало с избытком.       — С доктором куда-то пошли, — выговорил Сергей, подбирая незнакомое, чужое слово. — Всё у них дела какие-то… моцион.       Жан-Клод всегда изъяснялся на особом, причудливом наречии, перемежая русскую речь французскими словечками и латинскими терминами. «Променад», «моветон», «комильфо» — для Сергея всё это звучало точно занудная лекция профессора в университете. Было ведь время, когда и он числился студентом, когда жизнь его текла просто и ясно… до той самой поры, пока не угораздило его не сдать зачёт по психологии и выпросить пересдачу у Ольги Анваровны. А после — явиться в тот странный, сумрачный особняк на окраине. Не следовало ему тогда туда соваться, ох, не следовало! Глядишь, и не сидел бы он теперь, точно пленник, в одной квартире с кровососами. — Она же ребёночка ждёт. Ей необходимо гулять. Последние анализы показали, что солнца не хватает, — Люся говорила со знанием дела.       Её учёба на курсах в Петербурге уже заканчивалась. Оставалось только сдать экзамен и получить долгожданный сертификат. По анализу крови медсестра могла поставить диагноз не хуже терапевта.        — Да куда уж больше? И днём и ночью светит.       Серёга надрывно ударил по струнам. — Вот я попал. — Ты о чем, Сереж? — обернулась к музыканту Люся, забывая о кипящей кастрюльке. — Да с ребёнком этим. Кто теперь родится непонятно, — со злобой произнёс Серёжа.       Злился он только на самого себя. Что попал в такую мутнную историю. И теперь придётся отвечать и за Ольгу, и за своего ребёнка. Девчонки от Сержа ещё никогда не залетали. Как-то в голове не умещалось, что он теперь отец и кому-то должен читать сказки на ночь, покупать гитару, менять памперсы.       Точную последовательность действий Серёжа ещё не представлял. И вечерам он часто пел песенки Ольге, надеясь, что пузожитель тоже всё слышит. А гитару в музыкальном магазине присмотрел чуть ли не в первый день приезда в Петербург.       При мысли о гитаре лицо Серёжи прояснилось и на нем даже появилось слабое подобие улыбки. — Всё будет у вас хорошо, — поспешила успокоить Сережу Люся, — Жан Иванович отличный врач. Конечно, это заболевание крови может как-то сказаться, но ребёнок не обязательно будет таким, как его мать.       Все-таки Люся была отличной медсестрой. И с пациентами умела разговаривать не хуже Жана Ивановича. Всё по полочкам разложит, утешит и пообещает выписать поскорее. Главное, выздоравливайте, уважаемый гражданин. — Заболевание крови… Гадость какая. Фу, как пиявка. Без крови жить не может.       Серёжа вспомнил, как Ольга цедила кровь через трубочку. Он тоже решил попробовать, но потом долго отплевывался в ванной. Вкус железа стоял в горле. А мысль о том, что эта самая красная жидкость принадлежала неизвестному человеку, который где-то ходит, ест, пьёт, трахается, доводила до тошноты.Чувствовать себя паразитом было отвратительно.       Люся заметила презрительную гримасу, исказившую лицо Сержа, и удивлённо подняла бровь вверх. — Забыл, как тебе переливание в больнице делали? Три дозы влили. Скажи спасибо, что Жан Иванович дежурил.       Серёжа задумался о чём-то своём. А потом посмотрел на Люсю и предложил: — Пойдём тоже погуляем. Что мы хуже этих Дешамов?       Люся попробовала суп, выключила плиту и сняла фартук. — Пойдём. Тебе тоже полезно воздухом дышать.       Жан нервно дёрнул щекой. Выпятил вперёд челюсть, сдерживаясь из последних сил. — Кто тебя просил? Серж! Нельзя же так беспардонно вмешиваться в то, что тебя не касается. — Да мы в одной квартире живём, — набычился Серёга. — И Люся всё равно догадалась бы.       Девушка рыдала на большой софе в гостиной Ольгиной квартиры. Отвергнутый в негодовании платок Дешама лежал рядом с женской фигуркой, — Жан Иванович, отстаньте от Серёжи. Может вы его ещё покусаете? — донеслось сквозь отчаянные всхлипы.       Жан поспешно присел рядом, бережно обнял Люсю за плечи и принялся осторожно вытирать слезы с её раскрасневшихся щек.— Ну что ты такое говоришь, душа моя? — произнес он с такой интонацией, точно сама мысль о подобном злодействе приводила его в неописуемый ужас. — Никого я не стану кусать. За кого, помилуй бог, ты меня принимаешь?       Серёга мрачно ухмыльнулся про себя, невольно воскрешая в памяти Жана в его исконном облике василиска. «Ишь, запел соловьем, — подумал он. — Да этот и без превращений любого клыками разорвет, а уж ежели обернется чудищем, так там одного хвоста да клюва ороговевшего на целую армию хватит». — А как же вы… как же вы сказывали, будто это болезнь наследственная? — упорно причитала Люся, отвергая все доводы некогда обожаемого ею учителя. — Будто вы — мутант, вид особый, и вам кровь переливать надобно постоянно… А вы её просто пили! Как… как… — Как томатный сок, — с нескрываемым презрением вставил Барановский. — Да замолчи ты, специалист по части соков! — яростно шикнул на него маркиз. — Жан Иванович, благодарю вас за всё… за всё, что вы для меня сделали. Но я ухожу, — с лихорадочной решимостью в голосе объявила Люси. — Я немедленно провожу вас до гостиницы, — отозвался Жан. — Вы только не извольте обижаться… — девушка запнулась, не смея поднять глаз, — но вам, пожалуй, лучше не знать, где именно я стану жить.       Жан мгновенно побледнел. Это «вам лучше не знать» ударило по нему сильнее всякой пощечины. Он почувствовал себя смертельно оскорбленным в самых лучших своих побуждениях. — О-о! Вот даже как… Что же, воля ваша, Люси. Не смею более вам препятствовать.       Этот подчеркнуто-вежливый, ледяной тон француза заставил Люсю на мгновение протрезветь. Она поняла, что в порыве страха совершила нечто непоправимое, и расставаться врагами ей вовсе не хотелось. — Жан Иванович… — посомневавшись, начала она вновь. — А скажите… сколько вам на самом деле лет? — Столько, сколько есть, душа моя. И ни единым годом более, — отрезал Дешам, и холод в его голосе превратился в настоящий свирепый лед.       Несчастная медсестра вновь разразилась всхлипами и, не выдержав этого невыносимого взгляда, бежала из гостиной к себе. Жан более не делал ни малейшей попытки её удержать; он замер у окна, точно каменное изваяние. А вот Сергей, напротив, на правах старого знакомца, без лишних церемоний проследовал за девушкой. Спустя минуту он вышел, неся её тяжелый чемодан. Люси, понурив голову, молча обулась и, точно тень, выскользнула за дверь. — Серж, задержитесь на пару минут. Это касается Ольги, — произнес Дешам, сурово глядя вслед улепетывающей парочке.       Барановский высунулся на лестничную клетку: — Люся, подожди меня внизу! Я скоро буду, обещаю!       Жан невольно закатил глаза. «Этот мальчишка вечно стремится к геройству, — подумал он не без горечи, — и эта его пылкая, безрассудная манера так пагубно действует на воображение слабого пола». Ольга пала жертвой его бесхитростного очарования, и теперь, судя по всему, Люси тоже не избежала этой участи. Дешам вздохнул; в сущности, ему ли было печалиться? Напротив, доверие Люси к Сергею в нынешних обстоятельствах было ему лишь на руку. — А что… что случилось? — просипел Серёжа, и голос его, прежде звонкий, ныне совсем сел от волнения.       Несмотря на давнее знакомство с доктором, Сергею вдруг показалось, что взгляд Дешама, точно острое стальное лезвие, пронзил его насквозь, вытесняя воздух из груди. В голове его лихорадочно забилась мысль: «Он — вампир! Ты ведь сам видел, на что он способен! Как можешь ты доверять ему? Люси поступила благоразумно, бежав отсюда, но тебя… тебя он ни за что не отпустит». — Ты должен знать, — спокойно, с той врачебной рассудительностью, что всегда внушала трепет, заговорил Жан, — что я получил результаты анализа крови Ольги Анваровны.       Ныне он глядел на Барановского вполне человеческими, почти сострадательными глазами. — Дело в том, мой друг, что природа берет свое: беременность изменила её организм куда глубже, чем я мог помыслить. Ситуация эта воистину уникальна, но Ольга сделалась чрезвычайно уязвимой. Ей требуется наша общая помощь. Я ничуть не осуждаю твоё стремление прийти на выручку Люси, но не забывай, про Ольгу и своего ребенка. Один я не справлюсь. Мы — семья, Серж. — Да, чёрт возьми… — выдохнул Барановский, и решимость вновь вернулась к нему. — Я не оставлю Ольгу. Короче — я всё понял. Но меня Люся ждет внизу…       И, не дожидаясь ответа, Серёжа стремительно выбежал на лестницу, и лишь гулкий топот его шагов по ступеням еще долго отдавался в притихшем доме.