Часть 11

Смоленск, наши дни.       Андрей Петрович не сводил внимательного, изучающего взора с маркиза. За те немногие месяцы, что Усачёв провел в должности Хранителя, он положил себе за правило досконально изучить дела своих необычных подопечных. Ирина, предшественница его, открыла ему некоторые подробности их долговечных биографий; и хотя Андрей доподлинно знал, что маркиз Дешам явился в Смоленск из пределов Франции еще на заре девятнадцатого столетия, всё же видеть перед собою живого наполеоновского офицера было для него делом в высшей степени жутким.       К тому же, вместо обрусевшего, деликатного доктора, к коему все привыкли в Смоленске, Андрей Петрович узрел ныне иноземца с лихорадочным, почти безумным блеском в глазах и нескрываемым заносчивым нравом. «Воистину, — подумал Усачёв, — между этим маркизом и графиней Воронцовой куда больше общего, нежели они сами готовы допустить».       Придя в себя после тягот пути и тех неведомых приключений, что выпали на их долю в Петербурге, Жан-Клод уже не казался столь устрашающим. Но в облике его по-прежнему таилась какая-то недобрая, колдовская чертовщинка. Андрей внезапно осознал, что изумрудный, пронзительный взор Дешама ни в чем не уступает гипнотическому взгляду самой Ольги Анваровны. Маркиз, заметив на себе пристальный взгляд Хранителя, лишь слегка приподнял свою безупречно очерченную бровь.       Андрея Петровича точно ледяным хладом окатило. Ирина не раз предостерегала его, дескать, Жан Иванович и мухи не обидит, а главная угроза в этом семействе всегда исходила от графини. Безусловно, с её сиятельством нельзя было забывать об осторожности: попасть под чары этой безжалостной женщины можно было в любую секунду. Но, принимая на себя бремя Хранителя, Андрей иного и не чаял. К риску он, как старый московский следователь, привык давно, и все происшествия последних месяцев считал не более чем привычной служебной рутиной. — А какой породы был кот, не помните? — въедливо продолжил разбирать суть дела Усачёв.       Ольга Анваровна чуть не рассмеялась ему в лицо. Нашёл о чем спрашивать. Тоже мне, следователь московский. Обмельчали нынче жандармы, до мышей дошли, то есть, пардон, до котов. — Окрас камышовый, огромный такой котище, — принялась вспоминать приметы животного Ольга Анваровна, — Он убежал. Говорю же, дверь оставили нараспашку. У него ухо рваное было и глаза такие загадочные. — Посмотреть бы на этого кота не мешало, — задумался Усачёв.       Святослав Вернидубович внезапно поднялся. Он и прежде понимал: так сокрушить разум Жана — существа, обладавшего мощью и регенерацией едва ли не беспредельной, обычный смертный или даже Хранитель не мог. Это было под силу было лишь одному существу на всём белом свете. — Ухо рваное, говоришь? Камышовый? — глухо повторил дед. — Вот теперь всё на свои места и встало. Разрази меня Сварог, Андрюшенька, ежели это не Баюша наш воротился!       Усачёв недоуменно моргнул. — Кто-кто изволил воротиться?       Кривич лишь снисходительно и горько усмехнулся, склонившись к самому уху Андрея Петровича. — Кот–Баюн, светик ты мой московский. Тот самый, что убаюкивает прежде, чем когтями горло вскрыть. Жанчик-то наш… он ведь убаюканный приехал.       Усачёв и глазом не моргнул, когда челюсти Древнего оказались в пугающей близости от его шеи. Выдержка у подполковника была стальная. За долгие годы службы он привык иметь дело с маньяками и разбойниками, перед коими Кривич, при всей его мощи, казался гражданином вполне цивилизованным и даже законопослушным. — Слыхали про такого кота в вашей Москве? — спросил Кривич. — Разве что в детских сказках, — сухо отозвался Андрей Петрович. — Быть может, у коллег и найдется какая информация, но мне доселе не встречалась. Отправлю запрос в столицу.       Дед снова хмыкнул, на сей раз с нескрываемой насмешкой. У «московитов» в архивах много чего скопилось, да только чтобы с Баюном сдюжить — одних бумажек будет маловато. — Оборотень? — встрепенулась Аннушка, и в глазах её мелькнула тревога.       Кривич лишь досадливо махнул рукой. — Да не умеет он в человека оборачиваться, — проворчал он. — Так, сам по себе зверь… Давно я с ним знакомство свел, еще в те поры, когда и имен-то нынешних не знали.       Жан внезапно пробормотал нечто невнятное на французском, точно во сне; Ольга же недоверчиво, с вызовом уставилась на деда. — Быть того не может, — отрезала она. — Они ведь давно вымерли, точно мамонты! — Язык-то прикуси, язва! — не выдержал наконец Вернидубович. — Дитя носишь, а такие речи ведешь! Котик тот — мне ровесник, а то и постарше будет. Мастер он глаза отвести, морок напустить… Тебе, Оленька, может, многое и помстилось в тот вечер, а ты теперь напраслину на Жанчика возводишь.              Ольга изогнула губы в презрительной усмешке и обменялась с маркизом коротким, жалящим взглядом. — Жанчик-то ваш… трусом как был, так и остался! — проговорила она с нескрываемым злорадством. — Бросил меня там, в Петербурге, и под дедушкино крыло в Смоленск прибежал, точно побитый пес.       Жан-Клод смолчал; лишь едва заметная судорога исказила уголок его рта. Он не удостоил её язвительным ответом, сохранив то ледяное достоинство, которое всегда так бесило графиню.       Андрей Петрович невольно подумал, что лишь его присутствие, должно быть, удерживало их от окончательного разрыва. Хотя, глядя на этих двоих, трудно было поверить, что им может кто-то помешать задушить друг друга в порыве ненависти… или же — съесть.       О том, каким именно образом маркиз Дешам предпочел бы «вкусить» Ольгу Анваровну, Усачёв старался и не помышлять, особенно подле Аннушки. Иван как-то поведал ему, что сталось с Остроумовой в час их первого сближения. Странно, право, что сам Андрей не сохранил о том времени никаких подобных воспоминаний. Но чему тут дивиться? Вероятно, в ту далекую пору Тамара вонзила свои клыки в его шею и милостиво стерла всякую память о боли, оставив лишь призрачный след былого восторга.       За окном послышался шум двигателя. Вампиры дружно выглянули из-за занавесок на оживлённую улицу. Жан и Ольга голова к голове, рядом, не смущаясь такой близостью. Аннушка заняла выгодную позицию у края окна, просматривая территорию по диагонали. Дед нависал сзади грозным коршуном. — Это Генрих Адамович, — констатировала Остроумова и вернулась на своё место за столом. — Пожаловал всё-таки, — пробормотал Святослав Вернидубович, тяжело поднимаясь и направляясь к входным дверям. — Ну, ныне дело иным боком повернется. Немец — человек казенный, у самого Калиты на счету.       Дед обернулся к замершим в кухне домочадцам и веско добавил: — Он этот петербургский кавардак вмиг по нужным папкам разложит да прикроет, чтоб лишнего шума не вышло. — Позвольте полюбопытствовать, о ком идет речь? — осведомился Усачёв, заинтригованный этой переменой в настроении старика.       Жан и Ольга мгновенно разошлись в разные углы кухни. Графиня устало опустилась на стул и углубилась в созерцание своего телефона, а Жан сухо ответил Хранителю: — Это мой старый боевой товарищ. И коллега.       Андрей Петрович нахмурился. Он понял, что в Смоленск прибыл не просто врач, а тяжелая артиллерия вампирской дипломатии, способная превратить любое кровавое преступление в «досадную административную оплошность». — А отчего же вы зовете его «немцем»? — полюбопытствовал Усачёв. — Это прозвище, или он из поволжских колонистов? — Из баварских, — негромко отозвался Жан. — Прибыл в Россию еще в царствование Анны Иоанновны, да так и зацепился… Осел в Москве, в самой Немецкой слободе. — Ну, за три-то столетия вашего баварца можно почитать за самого что ни на есть коренного жителя, — заметил Андрей Петрович.       Жан лишь молча кивнул и коротко цыкнул зубом. Продолжать сей разговор он не имел намерения: начни они ныне вспоминать все немецкие погромы, кои Генриху довелось пережить в древней столице по милости её горячих обитателей, — и целого дня бы не хватило.       Виттенбург тем временем бодро вошел в кухню и со всей подобающей учтивостью поклонился присутствующим. — Усачёв Андрей Петрович, преемник Ирины Витальевны на посту Хранителя, — представил Жан своего нового знакомца. — Весьма польщен. Будем сотрудничать, — вежливо улыбнулся Генрих Адамович, и в голосе его прозвучала та мягкая, обволакивающая любезность, за которой всегда угадывается острый и холодный ум.       Он тотчас обернулся к давним друзьям. — Анна Петровна, моё нижайшее почтение… Жан, ты истинный молодец! Рад видеть тебя в добром здравии, минцхерц.       Генрих тепло, по-дружески обнял Жана. Усачёв, однако, подметил, что в этом объятии крылось не одно лишь радушие: Виттенбург с ловкостью опытного лекаря мимоходом удостоверился, нет ли у Дешама каких повреждений. Ребра целы, следов побоев или тайного членовредительства не приметно…       «Что и говорить — человек старой, суровой школы, — подумал Андрей Петрович. — О дознаниях с пристрастием сей господин ведает не понаслышке». Видать, в век Анны Иоанновны, всё еще пахнувший мрачным средневековьем и застенками Тайной канцелярии, Генрих Адамович насмотрелся на таких подследственных, от которых едва ли оставалась тень человеческая.       Кривич, встретивший гостя ещё в прихожей, ушёл за Дятловым. Вскоре Женя уже загрохотал стульями в гостиной. — Прошу меня извинить, но сначала займусь новообращенным, — Генрих нырнул в арку, ведущую из кухни в комнату. — Выдающийся случай. Дедуля просто кудесник, — не скрывал своего восхищения могуществом Кривича Дешам, следуя за своим товарищем.       Ольга Анваровна хранила надменное молчание, пока внутри неё, под сердцем, совершалось таинство, перед которым меркли все чудеса деда.       Она ещё и не знала — и никто в этой тесной квартире не знал, — что её ребенок ничуть не менее важен, чем воскрешенный Женёк. В её чреве медленно наливался силой плод, соединивший в себе человеческую хрупкость и вампирскую незыблемость. Это было существо новой, небывалой породы: истинный Первородный, коего не коснется чужая воля и чьи клыки прорежутся прежде, чем он издаст первый крик. Но покуда эта мощь таилась в тишине, прикрытая аристократическим равнодушием графини. Ольга чувствовала лишь тяжесть и усталость, не подозревая, что её «очеловечивание» — лишь оправа для бриллианта невероятной чистоты и силы.       Аннушка и Усачёв, не разделив ледяного спокойствия графини, бесшумными тенями перетекли из кухни в гостиную, дабы воочию узреть медицинское таинство.       Жан, заметно оживившись, подошел вплотную к Жене. Вдвоем с Виттенбургом они принялись проверять рефлексы новообращенного, окончательно увлекшись и перейдя на ту латынь, что звучит для непосвященного уха как заклинание.        Дешам с ловкостью фокусника извлек из кармана маленький фонарик и принялся пристально изучать зрачки Дятлова, ловя в них искры возвращающегося разума. — Чисто басурмане, — ворчливо прокомментировал Кривич, хотя в глубине души он явно гордился таким ученым вниманием к своему творению.       Генрих Адамович, не прерывая осмотра, методично заносил результаты в увесистый кожаный блокнот, а под конец — с той же немецкой аккуратностью — отправил некое краткое донесение в своем телефоне. — Ну, что там, батюшка? Каков вердикт? — не выдержал наконец старик. — Успехи молодого человека поистине замечательны, — объявил Виттенбург, закрывая записи. — Нейронные связи с новым телом восстановились в совершенстве. Позвольте лишь узнать: как обстоят дела с аппетитом?             Святослав Вернидубович пожевал губами, точно припоминая подробности. — Голоден, почитай, во всякое время, — признался он. — Да оно и понятно: дитя еще, растет… Но я, знаете ли, держу его в строгости. Мы лишней крови в доме не держим — всё тотчас в расход пускаем.       Генрих понимающе кивнул. — И то верно. К чему копить то, что должно дарить жизнь?       Лицо Кривича мгновенно прояснилось, озарившись радушной улыбкой. — С дорожки-то, Генрих Адамович, извольте по бокальчику! Как раз «красненькая» имеется, самая свежая, сегодня только доставили. — С величайшим удовольствием, — не стал жеманиться Генрих, склонив свою лысую голову в знак согласия.             В Москве, при дворе Калиты, и в Пскове, в строгих кельях Ольгиных сестер, многие дорого бы дали за право вот так, запросто, сидеть на кухне у Первородного. Смоленские вампиры веками блюли свою независимость; дед, точно старый медведь в берлоге, никого не пускал в свои пределы.        Будучи «сынком» Древнего, Дешам сам того не сознавал, какой вес он придавал своему другу в высших сферах Неблагого мира. Доступ в Смоленск, к первоисточнику древней силы, делал Генриха Адамовича фигурой исключительной. Пока другие гадали о помыслах Кривича, Виттенбург был рад воспользоваться случаем и выпить «красненькой», выслушивая ворчание патриарха.       Жан осторожно взял Генриха за локоть и отозвал в сторону, подальше от любопытных глаз Усачёва и ворчливого деда. — Друг мой, я должен просить тебя о неоценимой услуге, — вполголоса начал он. — Не мог бы ты дать консультацию Ольге? Прямо сейчас.       Виттенбург извлек из кармана белоснежный платок и неспешно промокнул свою сияющую лысину. — Признаться, Жан-Клод, с гинекологией я знаком весьма поверхностно, — отозвался он с легкой долей скепсиса. — Случаи живого рождения в нашем… хм… сообществе столь редки, что едва ли составляют предмет серьезной науки. — Нет, Генрих, тут дело совсем иного рода, — Жан скорбно качнул головой. — Ольга пала жертвой невероятно мощного гипнотизёра. У неё развились стойкие галлюцинации, и слуховые, и зрительные… В её нынешнем хрупком положении это может иметь самые фатальные последствия. — Неужто кто-то дерзнул дать её сиятельству испробовать её же собственного горького лекарства? — нахальная бровь Генриха изогнулась, выражая ту высшую степень научного веселья, какая лишь допустима в столь прискорбных обстоятельствах. — Мне вовсе не до смеха, — отрезал Жан, и в глазах его блеснула неподдельная горечь. — Я лишился памяти, Генрих. А вот Ольга… Ольга полностью поддалась чужому внушению. Она верит в то, чего не было.       Жан устало потер рукой лоб. Забота об Ольге терзала его сильнее любой физической боли. С того мига, как он обнаружил в кармане ту злосчастную справку из лаборатории, подтверждающую стремительное «очеловечивание» графини, маркиз места себе не находил. — Увы, мой друг, всё гораздо серьезнее, — прошептал он. — Ольга более не вампир. Её дар гипноза угасает с каждым часом, точно догорающая свеча. И я имею все основания полагать, что в самое ближайшее время ей придется вновь вернуться к грубой человеческой пище. — Вот как? — Генрих прищурился, и в его взоре психиатра вспыхнул огонек истинного исследователя. — А что же кровь? Началось отторжение? Организм бунтует?       Жан тяжело вздохнул и принялся торопливо излагать всё то, что ему удалось выпытать у Ольги за последние часы. Память о трех месяцах, проведенных в Петербурге, по-прежнему скрывалась за глухой завесой, но врач в нем оказался сильнее амнезии: Жан успел подметить разительные перемены и задать графине нужные вопросы. — Вкусы поменялись в корне, Генрих. И что самое страшное — её телу ныне требуется настоящий, глубокий сон. Собственно, я убежден: без этого сна никакое внушение Баюна было бы попросту невозможно. — О, как это превосходно! Как невыразимо интересно! — почти с восторгом воскликнул Генрих, совершенно позабыв о сочувствии перед лицом столь великолепной клинической картины.       Усевшись за стол, вампиры подняли бокалы с кровью. Андрей налил себе томатный сок. Он хоть и носил высокое звание Хранителя, в глубине души осознавал всю причудливость своего положения. Он знал — и Генрих Адамович знал это не хуже него, — что за пределами Смоленской области слово «Хранитель» вызывало у существ их породы лишь снисходительную усмешку.       В том же Петербурге, в блеске его гранитных набережных и тенистых парков, Хранители исполняли роль чисто декоративную, едва ли не бутафорскую; они были лишь покорными исполнителями воли вампирских кланов, коррумпированными до мозга костей и вконец запуганными. Там никто не дерзал и помыслить о том, чтобы поднять карающий меч над головой бессмертного.       Лишь здесь, на Смоленщине, старый Кривич, в порыве какой-то своей, исконной крестьянской мудрости, решил иначе. Он сам, добровольно, заставил свою семью повиноваться людям; он заключил с ними договор, наделив Хранителей властью почти беспредельной. Дед воздвиг этот закон как плотину против хаоса собственной крови, и Усачёв был первым, кто по-настоящему почувствовал вес этой доверенной ему силы.       Генрих Адамович, потягивая «красненькую», с нескрывыемым интересом поглядывал на Андрея Петровича. Для него, москвича, привыкшего к тому, что Хранители — это лишь удобная челядь, смоленский порядок казался курьезом, достойным пера историка. — За возвращение Жанчика с Оленькой, — провозгласил тост Святослав Вернидубович.       Ольга пила сок, разведенный кровью. Посовещавшись с Генрихом, Жан решил, что пока не стоит полностью лишать организм графини привычной пищи. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Жан, когда Ольга осушила свой бокал. — Намного лучше, чем ты. И не надейся. Вам не удастся меня уморить и разделаться с моим Сережей.       Генрих Адамович, не проронивший доселе ни слова, пристально взглянул на Дешама. — Собственно, я здесь не только как врач. Я буду премного обязан, если услышу вашу версию минувших событий. По Москве, знаете ли, уже ползут весьма некрасивые слухи… Толкуют, будто вы устроили в Петербурге истинную резню, не пощадив ни своих, ни чужих.       Кривич лишь тяжело дернул челюстью; во взгляде Древнего проступила суровая, многовековая досада, но он удержал при себе все те слова, что так и просились на язык в защиту своих «деток».       Жан примиряюще, хотя и несколько горько, улыбнулся другу.       — Дедуля считает, что главный виновник кот Баюн, — заговорил он, стараясь придать голосу уверенность. — Барановский подобрал на улице кота, и после этого я уехал в Смоленск, а Серж оказался в больнице с многочисленными ранами и обширной потерей крови. Так что к нам претензий быть не должно. — Насколько я помню ваш случай в Вешках, — при этих словах Виттенбург значительно посмотрел на Дятлова, — после той м-м… охоты Барановский тоже чудом остался жив и ему проводилась инфузионная терапия. — Если бы не моя кровь и «Кристалл», которым закинулся парнишка, вряд ли он остался жив, — Жан не любил вспоминать эту историю.        Все-таки не стоило выставлять Ольгу безоговорочной виновницей убийств в Вешках. Графиня до сих пор вспоминала ему ту злосчастную пуговицу со старого платья. — Жан Иванович, а у вас был с собой запас лекарства? — осведомился Усачёв, подавшись вперед. — Да, признаться, небольшое количество было со мною. — Стало быть, надобно немедля ехать в Петербург и искать там пустую… — Ампулу, — подсказал Жан, и в глазах его мелькнула искра понимания. — Именно так, — подтвердил Андрей Петрович. — Ежели мы найдем её в вашей квартире, это послужит неопровержимым доказательством, что вы спасали юношу, а не губили его. Питерские Хранители провели надлежащий осмотр места происшествия?       Генрих Адамович лишь скептически качнул головой. — Насколько мне доподлинно известно, в нашей Северной Венеции Хранители исполняют роль чисто декоративную, — проговорил Виттенбург с тонкой усмешкой. — Впрочем, как и во многих иных уделах, где закон спит, убаюканный золотом.       Аннушка одним глотком допила остатки крови и решительно поднялась из-за стола. Она внезапно взглянула на Усачёва — и в этом взгляде было нечто столь пронзительное, что у Андрея Петровича вмиг перехватило дыхание, точно из легких вышибли весь воздух. Почтенному подполковнику оставалось лишь мучительно краснеть, подобно влюбленному гимназисту, не смея отвести глаз. — Андрей, — проговорила она, стараясь сохранить твердость в голосе, — я видела этого кота там, на вокзале. Он сидел подле Жана, точно привязанный невидимой нитью. Его надо поймать, и чем скорее, тем лучше. — И куда же изволил скрыться сей хвостатый разбойник? — со скрытым недоверием осведомился Генрих Адамович.       Виттенбург, как человек науки, не спешил принимать на веру историю о сказочном звере. Но в этом доме, где напротив тебя восседал тысячелетний Кривич, любая старая сказка неизбежно обретала черты истины в последней инстанции, спорить с которой было бы верхом легкомыслия. — Я его шуганула… — вздохнула Аннушка, опуская плечи. — И он тотчас сбежал, точно тень в сумерках. — Шуганула! — протяжно и горько повторил дед, качая головой. — Эх, внученька… Ну да ничего, ничего. Откуда же тебе, сердешной, было ведать, с какой нечистью ты дело имеешь? Такую тварь окриком не прогонишь, она сама выбирает, когда уйти, а когда воротиться.