Часть 12

      Святослав Вернидубович погрузился в молчание, мерно и задумчиво разглаживая свои седины. Вампиры притихли, точно птицы перед грозой, ожидая веского слова деда. И оно не заставило себя долго ждать. — Вот что, Аннушка, — проговорил он, и в голосе его проступила суровая, почти государственная озабоченность. — Ступай-ка, проверь свою статистику полицейскую. Нет ли мертвяков новых в городе? Да поищи этого… безобразника камышового. Только, Бога ради, поаккуратнее. Коли разыщешь — тотчас мне звони, не медли.       Усачёв решительно поднялся из-за стола. — Я готов оказать Анне Петровне всяческое содействие, — твердо произнес он. — Полагаю, вдвоем мы сладим с этой задачей.       Дед лишь красноречиво закатил глаза к потолку, точно безмолвно вопрошая: «Справился уже тут один такой… Серёжа». — Я вот что тебе скажу, Андрей Петрович, — заговорил Кривич тоном солидным и рассудительным. — Ты человек во всех отношениях полезный, нам такой помощник давно надобен был. Может, пока Генрих Адамович здесь, при исполнении, — обратим тебя в нашего брата, в вампиры? И душа тогда у всех будет спокойна, и дело крепче пойдет.       Жан, услышав сие предложение, слегка нахмурил брови, но тотчас одобрительно кивнул — в его глазах это был акт высшего признания заслуг. Ольга Анваровна, напротив, демонстративно углубилась в созерцание своего телефона, всем видом выказывая презрение к подобному мезальянсу. Аннушка лишь пожала плечами, обменявшись с Усачёвым долгим, нечитаемым взглядом: в нем было и предостережение, и молчаливое признание — «решай сам, Андрей, твоя жизнь — твоя и смерть». — С моей стороны никаких препятствий не предвидится, — подал голос Виттенбург, в котором ныне вновь проснулся дьяк Бденного приказа. — Из Хранителей, разумеется, изволите выйти, но мы могли бы оставить вас при деле — советником или тайным консультантом. Весьма заманчивая перспектива. — Ну уж с одним-то котом подполковник полиции как-нибудь сумеет разобраться! — нахмурился Усачёв, заметно оскорбленный столь явным недоверием к его человеческим силам. — Экипировка у меня надлежащая, спецсредства в наличии. Посему обращение ваше извольте отложить до лучших времен.       Дед лишь широко развел руками. Что же, воля ваша: была бы честь предложена, а от убытка Бог избавит.       — Напрасно, право, напрасно вы отказываетесь, Андрей Петрович, — вполголоса, с вкрадчивой мягкостью произнес Генрих Адамович. — В Москве, знаете ли, лимиты на подобные милости давно исчерпаны, и второй раз случай может не представиться. — Сесть я всегда успею, — отозвался Усачёв с едва заметной, извиняющейся улыбкой. — Ах, вы в этом смысле? — Виттенбург понимающе прищурился. — Что же, воля ваша; не смею более неволить.       Жан тем временем стремительно удалился в свою комнату и тотчас возвратился, неся в руках раскрытый ноутбук. Пальцы его быстро и уверенно застучали по клавишам, извлекая на свет божий крупицы забытых знаний. — Вот, извольте видеть! — воскликнул он, разворачивая экран к присутствующим. — Иван-царевич, согласно преданию, сумел одолеть Баюна и даже принудил его нести службу при царском дворе. Надобно лишь иметь железный колпак да железные рукавицы с сапогами. Ежели вооружиться подобным образом, то можно сладить с бестией и своими силами, без всякого обращения.       Виттенбург воззрился на Жан-Клода с явным опасением, точно сомневаясь в здравости его рассудка. — Минхерц, о чем вы толкуете? Сказка — оно, конечно, ложь, да только опираться в нашем деле исключительно на народную мудрость было бы верхом недальновидности.       Кривич в ответ на эти слова так громко и натужно закряхтел, что все невольно обернулись к нему. — Ага, ага… Иван-царевич, как же! — проворчал старик, и в глазах его сверкнул недобрый огонек. — Я сам того Ивана-то и хоронил. Рожки да ножки от вашего царевича остались. Слопал его котик в один присест и даже, веришь ли, не поперхнулся.       Аннушка в немом ужасе прижала ладонь ко рту, не сводя с деда потрясенного взгляда. — Неужто ты и впрямь… отвел кота к царю? — прошептала она. — Стало быть, ты и есть тот самый герой из сказок? — А где же, позвольте узнать, Василиса Прекрасная? Неужто и её вы изволили порешить… или же попросту съели, Святослав Вернидубович? — с едкой усмешкой поддела деда графиня Воронцова. — Так я тебе всё и выложил, — насупился смоленский архонт, и лицо его приняло выражение суровое и замкнутое. — Царевич тот в безвестности сгинул, прахом пошел. А мне котик память о себе на веки вечные оставил. Жанчик воочию зрел: до сих пор, как непогода заходит, крыло-то мое так и ноет, так и выкручивает.       Дешам молча кивнул. В памяти его мгновенно всплыл уродливый, рваный шрам от старой раны на левом крыле деда, у самого основания спины. Еще бы самую малость — и крыло было бы оторвано начисто, лишив патриарха его темного величия. — А я-то грешным делом мнил, будто это пушечное ядро в двенадцатом году постаралось, — задумчиво проговорил Жан, и в голосе его прозвучало невольное почтение перед мощью зверя, сумевшего так «отметить» Первородного.       Виттенбург, мельком взглянув в пискнувший телефон, внезапно и сухо закашлялся, привлекая к себе внимание. — Ну, вот что, Жан-Клод… — проговорил он, и в его тоне проступила деловая решимость. — Пойдем-ка мы с тобой, друг мой, перекурим это дело на свежем воздухе.       Похлопав себя по карманам и не найдя искомого, Генрих Адамович едва заметно усмехнулся: — Заодно сигаретами меня выручишь. Оставил, вишь, свой портсигар в экипаже… то бишь в машине.       Жан неспешно поднялся из-за стола и проследовал за приятелем в тесный, полутемный коридор. — Помилуй, Генрих, ты ведь отродясь не курил, — проговорил Жан, извлекая из кармана пачку сигарет и протягивая её баварцу. — Всё верно, минхерц, — отозвался Виттенбург, и в голосе его проступил незнакомый, металлический холод. — Но с вами, право слово, и святой закурит… А теперь — тихо! Тихо, я сказал! — прошипел он, и пальцы его стальными клещами впились в локоть Дешама.       Свободной рукой он стремительно поднес телефон к уху: — Я выхожу. Начинайте!       Генрих рванулся к входным дверям, буквально волоча за собой опешившего маркиза. Жан дернулся было, пытаясь высвободиться, но старший вампир с неожиданной, сокрушительной силой повалил его на пол. Жан больно ударился плечом о старый дореволюционный паркет, который жалобно скрипнул под тяжестью двух сражающихся тел.       В ту же секунду тишину дома разорвал яростный звон бьющегося стекла. Окна гостиной и кухни разлетелись вдребезги, и внутрь, точно стая хищных птиц, хлынули девы в полной боевой экипировке. То было «боевое крыло» Ольговых сестер — элитный отряд вампиресс, обращенных самою псковской княгиней.                         Ревнительницы монастырского устава, они вовсе не были невинными затворницами; то были закаленные в тайных войнах оперативницы, сочетавшие фанатичную преданность своей госпоже с владением самым современным оружием, какое только изобрел человеческий гений.Над хаосом и звоном рассыпавшихся осколков взвился властный женский голос: — Всем оставаться на своих местах! Оружие на пол!       Жан судорожно захрипел, вновь и вновь пытаясь оторвать грудь от старого паркета. — Побойся Бога, Генрих! — прорычал он, и голос его сорвался. — Хотя бы Ольгу пожалей! Она ведь ныне почти человек… беззащитна… — Твоей графине я жизнь спас, — отрезал Виттенбург, и хватка его на затылке Жана стала еще жестче. — Слушай же меня внимательно, минхерц: в случае малейшей попытки бегства отдан приказ стрелять на поражение. Я лишь избавляю тебя от лишних и весьма болезненных травм. Знаю я твой необузданный нрав, Жан-Клод. — Но за что, Генрих?! — вскричал Дешам, и в горле его уже зародился тот жуткий, нечеловеческий клекот, предвещающий обращение в исконный облик василиска. — В чем наша вина?!       Виттенбург лишь страдальчески закатил глаза. Признаться, эта поездка в Смоленск стала для него самым тягостным испытанием за все долгие десятилетия их дружбы. Узнав, что из Петербурга в Москву ушло донесение на имя самого Князя, а псковская княгиня Ольга тотчас ухватилась за сей предлог, дабы окончательно прижать своего давнего соперника Кривича, Генрих понял: жребий брошен. Сильные «неблагого мира» объединились в едином порыве, решив разом покончить со смоленской вольницей и прибрать город к рукам.       Генрих принял тогда единственно верное, хоть и горькое решение: лично возглавить захват. Так оставалась хоть призрачная надежда, что половину клана не перебьют в пылу схватки. А в том, что Кривич окажет сопротивление, способное ужаснуть и мертвых, Виттенбург не сомневался ни единого мгновения.        — Полно, Жан-Клод. Ты ведь ныне пребываешь в блаженном неведении, — Виттенбург предпринял попытку смягчить свой голос, точно успокаивая опасно больного. — Ты не знаешь, что Ольга Анваровна оставила после себя в Петербурге. Такое, брат, не замнешь, как ни старайся. Юсупов в бешенстве; он уже подал официальную жалобу самому Калите. — Но мы же не виноваты! — точно в бреду, упорно твердил Дешам, и в глазах его вспыхивали искры былого упрямства. — Коли так — к чему же это волнение? — Генрих пожал плечами. — Предстанете перед судом, докажете свою непричастность — и вас отпустят с миром. — Ольговым… доказывать? — Жан пришел в истинный ужас, и лицо его исказилось судорогой. — Дед не потерпит чужого суда!       Виттенбург лишь тяжело вздохнул. Он слишком хорошо знал: главы древних семейств скорее согласятся на гибель, нежели выпустят власть из своих узловатых рук. Но ныне всё — и рок, и воля столиц — ополчилось против смоленских затворников. Маркизу следовало бы сейчас помышлять лишь о том, как уберечь собственную голову от плахи.       Жан внезапно обмяк под руками друга, притворяясь окончательно побежденным. Но стоило Генриху лишь на мгновение ослабить хватку, как Дешам мгновенно обратился в огромного, чешуйчатого змея. С яростным свистом он взмахнул могучими крыльями, в щепки разнося старую вешалку в коридоре. — Дурак! — прошипел Виттенбург, обнажая клыки, и в руке его, точно по волшебству, возникла медицинская шприц-ручка.Жан ощутил лишь мгновенный, острый укол в шею. Тотчас нечеловеческая сила оставила его; мышцы ослабели, и на сознание навалился вязкий, неодолимый сон. Свернувшись жалким клубочком на обломках мебели, Дешам медленно, пядь за пядью, начал вновь обретать свою привычную, хрупкую человеческую форму.       Виттенбург отряхнул руки, вытер вспотевший лоб платком и пошёл на кухню. На полу валялись осколки стекла, разбитые цветочные горшки. Дамы в бронежилетах наставили на смоленских вампиров пистолеты с зажигательными патронами. Обращаться никто и не пытался. В такой тесноте увернуться некуда, от первого выстрела зажигалкой вспыхнешь как спичка.       Но Виттенбург всё равно нервничал. Все-таки Кривич был Древним и пока ещё находился на своей земле. — Святослав Вернидубович, пройдите в машину. И без фокусов, — рявкнула ольгова сестра, возглавлявшая группу. — Вы даже не понимаете, какую ошибку совершаете, — возвёл очи горе Кривич, поднимаясь из-за стола и сокрушенно оглядывая устроенный погром. — Вот ужо порвёт вас мурлыка. Полетят клочки по закоулочкам. — Сказки рассказывать не надо. С котом вашим справимся. И не таких паковали, — засмеялись девушки. — Так, граждане вампиры, проходим по одному и сразу садимся в транспорт, — сурово прозвучал голос главы группы.       Воронцова продолжала сидеть на стуле, словно всё происходящее её не касалось. — Ваше сиятельство, а вам нужно отдельное приглашение? — строго спросила ольгова сестра.       Кривич стоял посреди разгромленной кухни, и во взгляде его, обычно столь лукавом и проницательном, ныне читалось лишь горькое, выжженное дотла осознание. Рок, в который он, древний язычник, верил превыше всего, наконец настиг его — и ударил в самое больное место.       Память старика, точно нехотя, воскресила тот пасмурный день в смоленских лесах, когда всё только начиналось. Он видел себя — властного, непреклонного, — удерживающим Жана за локоть, покуда Хранители уводили Ольгу. Он тогда мнил себя мудрецом, спасающим род, он предал свою «внучку», дабы не рисковать остальными. И вот ныне — издевательская, кровавая плата за ту минутную слабость.       Виттенбург осторожно отодвинул спинку стула, помогая графине выйти из-за стола. — Я уже не вампир, не трогайте меня руками, — оскорбленно произнесла Ольга. — Разберёмся, кто вампир, а кто нет, — фыркнула дама в бронежилете. — Ольга Анваровна, очень прошу никаких резких движений, — сухо проговорил Виттенбург, — В вашем состоянии... — «Не хотелось бы причинить вред ребёнку», не так ли? — злобно перебила его Ольга. — Извольте, я уже слышала эти речи, и не раз.       Печальная вереница недавних хозяев дома потянулась на улицу, в холодные смоленские сумерки. Первым шел дед. Со стонами, перемежаемыми натужным кряхтением, он пошаркал к микроавтобусу с глухими черными стеклами, нарочито выставляя напоказ свою дряхлость. Следом, понурив голову, шла Аннушка. Жана же, всё еще пребывавшего в беспамятстве, бережно вынесли на носилках и уложили в недра специально оборудованной медицинской кареты. — О как! Стало быть, Жанчика нашего по блату везут? — заметил Кривич, останавливаясь у подножки. — Может, и меня к нему пристроите, а, господа хорошие? Что-то сердце прихватило, жмет нестерпимо…       И хитрый старик, состроив страдальческую мину, обеими руками схватился за грудь.       Виттенбург окинул патриарха взглядом, в котором профессиональное сочувствие мешалось с усталой досадой. — Садитесь уже в автобус, Святослав Вернидубович, — негромко произнес он. — Сердце ваше еще не одну империю переживет.       Андрей Петрович вышел на крыльцо и, помедлив мгновение, направился к Виттенбургу. На протяжении всей этой стремительной и жестокой операции Усачёв хранил угрюмое молчание, но ныне, видя, как рушится привычный уклад его подопечных, решился потребовать объяснений. — Генрих Адамович, — проговорил он, стараясь придать голосу официальную твердость, — позвольте узнать: на каком, собственно, законном основании вершится сие действо? — На время следствия предписано препроводить всех в Москву, — отозвался Виттенбург, не глядя на собеседника. — Сия мера согласована в самых высших сферах. Князь Калита счел нужным удовлетворить жалобу Юсупова… Посему, Андрей Петрович, не советую подавать повода к применению силы. Я ведь, как вам известно, всего лишь скромный лекарь и на ход дел государственных влиять не властен. — В таком случае, — Усачёв поправил галстук, — я, как законный Хранитель, намерен следовать подле них. В качестве сопровождающего лица. — Извольте, на то вы имеете полное и неоспоримое право, — легко согласился Генрих.       Андрей Петрович поднялся в автобус и сел на жесткое сиденье рядом с Аннушкой, чье присутствие ныне было его единственным якорем.       Наконец настал черед Женька. Его, пойманного с великим трудом, вели к машинам крепко связанным. — Куда же вы дитя-то тащите, ироды? — запричитал дед, и в голосе его прозвучала непритворная мука. — Очухаться не успел после смерти, а вы его — опять на казнь? — Евгению Дятлову ничто ныне не угрожает, — произнес Генрих с внезапно проступившим, резким немецким акцентом. — Деда! Дедушка! — отчаянно закричал Женя, пытаясь вырваться из пут.       Аннушка в негодовании свела брови и уже порывалась встать, но Андрей поспешно удержал её за руку, горячо зашептав что-то на ухо. — Ох, и хороши же у нашего Жанчика друзья… — кисло пробормотал Кривич, одарив Виттенбурга взглядом, полным древней, неисцелимой злобы. Дешам, крепко накачанный снотворным, опасности не представлял.       И лишь когда все домочадцы уже покинули кров и заняли свои места в кортеже, из дверей дома медленно показалась графиня Воронцова. Ольга сделала едва лишь несколько нетвердых шагов по направлению к автобусу и внезапно пошатнулась, точно от сильного порыва ветра. — У меня… у меня кружится голова, — едва слышно предупредила она.       Генрих Адамович, не мешкая ни секунды, возник подле неё и бережно поддержал графиню под локоть. — Merci… — прошептала Ольга.       Лицо её в мгновение ока сделалось белее мела, и она начала тяжело оседать на землю. Солдаткам из боевого крыла пришлось спешно извлекать еще одни носилки. Виттенбург, сохранив профессиональное хладнокровие, откупорил флакон с нашатырным спиртом и, смочив тонкий платок, осторожно провел им по вискам графини.       Дамы в боевой экипировке вновь принялись совещаться вполголоса. Беременность вампирессы, её явная физическая немощь и это внезапное «очеловечивание» вызвали невольную тень сострадания даже в сердцах этих суровых и прежде непреклонных барышень. — Не благоразумнее ли будет доставить её сиятельство той же спецскорой? — предложил Генрих, кивая на машину, где уже находились Жан и Женя. — Посудите сами: перед нами почти обычная женщина, да еще и в столь деликатном положении… — Хорошо, извольте. Только поскорее! — устало и торопливо бросила глава группы, заметив на углу улицы первых любопытных — небольшую группу пенсионеров.       Старушки, возглавляемые бойким дедом на костыле, явно заинтересовались необычным кортежем; они бодро прихрамывали в сторону машин, заметно ускоряя шаг, снедаемые провинциальным любопытством. Святослав Вернидубович, заметив «своих», тотчас высунулся в окно автобуса с видом самым несчастным и многострадальным, какой только мог изобразить его тысячелетний лик. — Эт куды ж это нашего Вернидубовича поволокли, а? — загалдел, прихрамывая, старичок с костылем. — В дом престарелых сдали, ироды! — в голос заохала какая-то бабка, утирая слезу концом пестрого платка. — А еще сказывал, будто сынок у него — лекарь, человек во всех отношениях порядочный… И внучка, поди ж ты, в самой полиции служит! Эх, горюшко, вот она — нынешняя наша жизнь, ни стыда в людях, ни жалости…       Дверцы микроавтобуса и машины сопровождения с тяжелым стуком захлопнулись; кортеж, вздымая пыль, стремительно скрылся из виду. Старики еще малость поохали, перекрестились и побрели по своим делам, оставив двор на растерзание тишине.       Во дворе замерла лишь карета скорой помощи. Виттенбург, с видом самым мрачным и решительным, наконец извлек папиросу и жадно закурил, глядя в сторону пустой дороги. Женька, усмиренного уколом, посадили в недрах машины подле носилок, на которых бездыханно покоился Дешам. — Неужто я и впрямь должна следовать в этом экипаже вместе с вами? — надменно вопрошала Ольга Анваровна, взирая на «сестру» в медицинском халате с таким нескрываемым презрением, что та вмиг пожалела о своем недавнем великодушии. — Ольга Анваровна, да что вы себе позволяете, помилуй Бог! — вскинулась было та, но тотчас махнула рукой. — А, впрочем, извольте… Пусть с вами наше «боевое крыло» разбирается, у них разговор короток.       Дама решительным жестом потянулась к телефону, намереваясь, верно, вызвать конвой. — Иду я, иду, — поспешно, но с достоинством отозвалась графиня, заметив это движение. — Быть может, крови изволите? — спросила её спутница уже тише. — Не пью я её более, — отрезала Ольга, и в её голосе прозвучала сухая, выжженная правда. — Неужто вы доселе не уяснили, что я — более не вампир?       Она произнесла это с таким ледяным достоинством, что Ольгова сестра невольно отвела взгляд. Графиня медленно поднялась по ступеням скорой, бережно поддерживая свой живот. Со стороны это выглядело как предельное истощение женщины, лишенной последней защиты.       Генрих Адамович, занявший было место подле спящего Дешама, вновь высунулся из недр машины; лицо его выражало крайнюю степень досады. — Помилуйте, матушка, к чему эти наручники? — воскликнул Виттенбург, и в голосе его прозвучала сухая властность чиновника. — Ольге Анваровне они ныне вреда не причинят, лишь стеснят понапрасну. Уберите их, сделайте одолжение! Мы ведь сопровождаем не преступницу, а беременную женщину. Да и обвинения князя Юсупова, знаете ли, еще требуют веских и неоспоримых доказательств. — Вы, Генрих Адамович, может статься, и везете женщину, — отрезала Ольгова сестра, и взгляд её стал жестким, точно обкатанный морем кремень. — Я же отвечаю перед самой Княгиней за сохранность этого дитяти-полукровки. Посему покорнейше прошу Бденный приказ не препятствовать исполнению моего долга. — Стало быть, вы полагаете, что ваша госпожа вправе спорить с самим Московским князем? — Виттенбург решительно вышел из экипажа, и во всей его грузной фигуре проступила пугающая значительность. — Уж не в Псков ли вы вознамерились направить наши стопы вопреки предписанию? Извольте знать: я зафиксирую каждое ваше нарушение, каждую букву попранного закона! — Да как вы смеете! — вскричала дама.       Одним резким движением она сбросила медицинский халат, оставшись в тугом бронежилете. Пальцы её свело судорогой, и из-под холеных ногтей с костяным хрустом вытянулись длинные, загнутые когти.       Генрих Адамович не остался в долгу. Он издал низкое, утробное шипение; зрачки его мгновенно вытянулись в узкие вертикальные щели, а губы приподнялись, обнажая хищный оскал, не имеющий ничего общего с человеческой улыбкой.       Шофер, желая поскорее покончить с этой сценой, подбежал к графине и, бесцеремонно схватив её за предплечье, стал подталкивать вглубь санитарной кареты. Ольга вскрикнула от неожиданности, но в тот же миг за её спиною внезапно повеяло могильным холодом, от которого перехватило дыхание. — Руки… руки от неё убрал! — раздался за её плечом знакомый голос Барановского, переходящий в яростное, нечеловеческое шипение.             Шофер, не успев даже издать крика, точно сухая щепка отлетел в сторону, ударившись о борт машины. В то же мгновение Сергей, подхватив Ольгу и вскинув её на плечо с тою легкостью, с какой крестьянин подхватывает куль муки, сорвался с места. Он мчался прочь, не разбирая дороги, с тою пугающей, сверхъестественной скоростью, коя доступна лишь существам их темного племени.       Лишь спустя несколько минут, затаившись в глухом, заросшем крапивой тупике между старыми сараями, Барановский замедлил бег. Он бережно, точно хрупкий фарфоровый сосуд, опустил Ольгу на землю и пристально всмотрелся в её бледное лицо. — С тобой всё хорошо, Олечка? — спросил он, и голос его прерывался от волнения.       Ольга прильнула к его груди, чувствуя, как внутри неё всё дрожит от пережитого ужаса и внезапного облегчения. — Я уж думала… я думала, что ты никогда не придешь за мною, — выдохнула она, судорожно ловя ртом воздух. — Где же ты был, Серёжа? Где ты пропадал так долго?       Вдалеке, на соседней улице, заунывно и грозно взвыла сирена пронесшейся мимо погони, но здесь, в тени старого Смоленска, на мгновение воцарилась тишина.