Протокол любви в трех формах. (Постканон)

Кармен сидела за столиком у окна, попивая мате, горьковатый аромат трав смешивался с запахом жареных эмпанадас. Солнечный луч скользил по её рыжим волосам, когда к ней подсел пьяный посетитель в мятом гаучо-пончо. Его настойчивые комплименты, пахнущие текилой, прервал резкий скрежет отодвигаемого стула. Чейз, в своём очередном фирменном коричневом пиджаке с едва заметным потертым пятном на локте встал между ними, заслонив Кармен, словно живой щит. Его голос прозвучал как приговор: — Эта женщина — моя. И если вы не исчезнете через три секунды, ваше следующее свидание будет с камерой Интерпола. Его рука легла на плечо Кармен так уверенно, будто он только что обезвредил бомбу. Пальцы слегка сжали ткань её красной блузы — привычка хвататься за рацию в моменты напряжения. Пьяный ретировался, споткнувшись о стул, а Кармен, покраснев до кончиков ушей, прошептала: — Ты мог бы просто сказать "отстань"... —Он наклонился, и серебристая прядь упала на лоб, подчеркивая хищную ухмылку: — Но тогда это было бы не так эффектно. За его театральностью, словно за полированной маской, в карих глазах читалась искренняя забота. ... Прогуливаясь по рынку, Кармен засмотрелась на витрину с антиквариатом: позолоченные часы в форме сердца, осколки колониальной эпохи. Чейз, притворно изучавший меню соседнего чуррос-киоска, боковым зрением заметил мчащийся в её сторону велосипед. Рывком, отработанным за годы задержаний, он оттащил её в сторону, обняв так крепко, что у неё захватило дух. — Ты могла погибнуть! — воскликнул он, игнорируя, что велосипедист-подросток в кепке «Boca Juniors» уже извинялся на ломаном испанском, держа в руках рассыпавшийся пакет чуррос. Кармен, поправляя шляпу с помятой черной лентой, рассмеялась, смахивая крошки с плеча Чейза: — Это был подросток на самокате, Чейз. Но спасибо за драму. Он фыркнул, поправляя галстук, который всегда слегка съезжал влево: — Драма — моя вторая профессия. Первая — спасать тебя. В его голосе прозвучала шутка, но пальцы всё ещё дрожали. ... Вечером Чейз затащил Кармен в караоке-бар, заявив, что хочет «расшевелить её скучную жизнь бывшей воровки». Стены, обитые бархатом цвета бордо, дрожали от басов кумбии. Когда очередь дошла до него, он взял микрофон, поправил манжету с инициалами и… начал декламировать сонеты Шекспира на ломаном испанском, смешивая «быть или не быть» с французским сленгом. — Твои глаза — как звёзды в небе… — рифмовал он, игнорируя смех зала. Кармен, пряча лицо в ладонях, сквозь пальцы наблюдала, как серьёзный агент превратился в поэта-дилетанта. — Ты же обещал не включать режим суперромантика! — сказала она тихо, когда он сел рядом, пахнущий бергамотом и глупостью. — Зато теперь весь Буэнос-Айрес знает, что ты моя, — усмехнулся Чейз, заказывая ей второй мохито. ... Чейз считал, что «настоящий мужчина» обязан обеспечивать любимую. В торговом центре Галериас-Пасифико он настойчиво оплачивал каждую её покупку, даже когда та выбрала кожаную куртку, напоминавшую её старое красное пальто. — Это не подарок, это инвестиция в твой комфорт, — заявил он, игнорируя её попытки протестовать. Когда Кармен, хихикая, примерила ярко-красный шарф с вышитыми попугаями, Чейз тут же протянул продавцу кредитку: — Упакуйте. И этот кошелёк в виде ламы — тоже. К его удивлению, самым сложным испытанием оказалась сумка-гитара из змеиной кожи. — Ты же не будешь это носить? — спросил он, поднимая бровь. — А ты не будешь это оплачивать? — парировала Кармен, пряча улыбку. Чейз лишь вздохнул: — Моя зарплата в ACME явно недооценена. ... Сидя под звёздами, которые здесь казались ближе, чем в любом из городов её прошлого, Кармен спросила, обжигая губы чаем мате: — Зачем всё это? Публичные признания, стихи, покупки… Ты же не должен доказывать ничего. Чейз, обычно уверенный, вдруг замялся, крутя в пальцах пустой патрон от травматика — талисман удачи. Тень от антенны накрыла его лицо, сделав вдруг моложе: — Когда тебя долгое время преследуешь, сложно переключиться… Но я хочу, чтобы ты знала — ты не одна. Даже если мои методы… эм, нелепые. Кармен прижалась к его плечу, чувствуя под тканью пиджака шрам — немой рассказ о схватке, о которой он никогда не говорил: — Знаешь, твоя "нелепость" напоминает мне старые миссии. Только теперь я не убегаю. Он улыбнулся, и в этот момент напоминал не агента, а мальчишку, укравшего яблоко из чужого сада: — Значит, я наконец победил? — Нет, — она взяла его за руку, где пульс бился чаще, чем он хотел бы показать. — Просто ты стал главным трофеем. ... Их отношения были как танго — страстные, с нелепыми паузами и внезапными поворотами. Даже Зак, случайно увидев их в кафе, шептал сестре, прячась за меню с изображением танцующих гаучо: — Девино стал… счастливым? Айви, снимая на телефон, как Чейз пытался накормить Кармен чуррос, не замечая сахара на своём носу, вздохнула: — Страшнее. Он влюбился.