Красный цвет. (Постканон)

Чейз Девино ненавидел красный цвет. Этот факт стал для него иронией судьбы с тех пор, как в его жизни появилась она — Кармен Сандиего, чьё имя давно перестало ассоциироваться с полицейскими сводками. Теперь, когда по пятницам он садился в самолет, направляясь в Аргентину, красный преследовал его навязчиво, как тень. Красный галстук висел на спинке стула в её квартире — подарок на день рождения, который Кармен выбрала со смехом: «Ты же любишь выделяться». Чейз ворчал, что это «цвет выскочек», но носил его каждые выходные. Сегодня галстук лежал рядом с её шляпой, будто два старых приятеля, чьи дороги случайно пересеклись вновь. — Ты когда-нибудь замечал, что твоя жизнь стала... алебастровой? — Кармен щурилась, разглядывая его доску для дартса в гостиной. Раньше там висели карты с маршрутами V.I.L.E., а теперь — фотографии их прогулок по Ла-Боке. Красная пряжа, оставшаяся с тех времён, соединяла снимки в абсурдный узор. — Алебастровой? — Чейз поднял бровь, наливая мате. — Это из твоего нового увлечения поэзией? — Нет. Из твоего гардероба. — Она ткнула пальцем в его рубашку, слишком белую для человека, который когда-то гонялся за ней по крышам. Он фыркнул, но не стал спорить. Кармен всегда находила способ дразнить его цветами, как будто за год отношений не поняла: он терпеть не мог метафор. Красная нить на доске напоминала ему о расследовании, которое он вёл до того, как ACME закрыло дело V.I.L.E. Теперь это был просто артефакт — как старый пистолет, превращённый в пресс-папье. — Ты сегодня опоздал на сорок минут, — она устроилась на подоконнике, закинув ноги на стул. Солнце окрашивало её волосы в медный оттенок, и Чейз на мгновение замер, как тогда, в Пуатье, когда впервые увидел её в красном. — Самолёт задержали. Опять какой-то идиот пытался провезти попугая в ручной клади. — Врешь. Ты специально торчал в аэропорту, чтобы купить эти. — Она указала на коробку альфахорес, лежавшую на столе. Его слабость — поддаваться её интуиции. **Красная помада** на губах Кармен стала её визитной карточкой — как в прошлой жизни, когда она оставляла следы на краденых конвертах, так и сейчас, когда эти отпечатки превратились в игривые метки на воротнике Чейза. Он ворчал, что это «непрофессионально», но каждый раз, снимая рубашку после выходных, замечал алые полумесяцы на ткани и невольно улыбался. — Ты специально не стираешь их? — Кармен приподняла бровь, разглядывая пятно на его манжете. Они сидели в кафе Ла-Бока, где ветер с Рио-де-ла-Платы смешивал запахи кофе и жареных эмпанад. — Это… напоминание, — Чейз отхлебнул мате, стараясь сохранить безразличный тон. — Чтобы не забыть, как ты испортила мой гардероб. Она рассмеялась, оставив новый отпечаток на краешке его чашки. Красный цвет, словно шутливый вызов, проникал в его жизнь через мелочи: помада на стакане, следы на шее после её внезапных поцелуев, даже нитка, случайно прилипшая к рукаву после их прогулок по рынку Сан-Тельмо. Ночью красное пятно на простыне казалось ему не случайностью, а тихим напоминанием. Месяц назад Кармен, прикусив губу, провела пальцем по краю кровати: «Кажется, жизнь решила добавить драмы в наш сюжет». Она не прятала смущения, но и не просила утешений — лишь улыбнулась, словно проверяя, выдержит ли он её откровенность. Чейз не задавал вопросов. Он знал, что для неё это первый шаг в неизвестность, и потому тогда молча принёс ей чай, прежде чем сменить бельё. Теперь она спала, прижавшись лбом к его плечу, а он размышлял, почему этот цвет, когда-то означавший погони и опасность, стал для него символом... чего? Покоя? — Завтра поедем к маме? — спросила она наутро, натягивая его рубашку, которая болталась на ней, как платье. — Если она снова не попытается накормить меня эмпанадами с ливером. — Она тебя обожает. Говорит, ты похож на её первого мужа — тоже упрямый и любишь красное. Чейз закатил глаза, но в уголке губ дрогнула улыбка. Возможно, Карлотта права: он действительно стал собирать эти краски, как мозаику — алый галстук, рыжие веснушки на её плечах, рубиновые блики в бокале вина по вечерам. Даже ACME, где всё ещё служили Зак и Айви, казались теперь чёрно-белым фоном для этой палитры. — Знаешь, что я думаю, — Кармен внезапно обвила его шею руками, сдвинув галстук. — Красный тебе идёт. Он хмыкнул, целуя её в макушку. Может, она и права. В конце концов, это был их цвет — не преступлений или погонь, а чего-то такого, что даже он, со всей своей ненавистью к метафорам, не решался назвать словом.