Пойманный момент. (Постканон)

Первый настоящий утренний свет, золотой и липкий, как мед, заливал кухню квартиры в Пуатье. Чейз сидел за маленьким столом, обхватив ладонями большую кружку с черным кофе. Пар поднимался, смешиваясь с запахом свежесмолотых зерен и… чего-то подгоревшего. Он не пил. Наблюдал. Кармен двигалась у плиты в его белой рубашке. Она была на несколько размеров велика, свисала с одного плеча, открывая ключицу. Нижние пуговицы расстегнуты, обнажая длинные, сильные ноги, испещренные синяками и царапинами от вчерашних "инспекций" и недавних миссий. Подол рубашки скользил по верхней части бедер, скрывая трусики, но оставляя воображению простор. На ногах – только его носки, сползшие к щиколоткам. Она была сосредоточена. Брови сдвинуты, язык слегка прикушен – то же выражение, что при взломе сложного сейфа. В одной руке – поварешка, в другой – скорлупа от яйца, которую она только что разбила со слишком резким движением. Желток плеснул на плиту, зашипев. – Черт! – ее проклятье прозвучало громко в тишине. Она потянулась за тряпкой, и рубашка задралась еще выше, открывая смуглую кожу ягодицы, на которой четко виднелся синяк в форме отпечатка пальцев. Его пальцев. Вчерашних. Чейз непроизвольно сжал кружку крепче. Она вытерла плиту, ворча себе под нос что-то про "идиотские сковородки". Потом повернулась к холодильнику, вставая на цыпочки, чтобы достать масло. Спина выгнулась, рубашка натянулась на упругих ягодицах, подчеркивая каждую линию, каждый знакомый ему изгиб. Чейз провел языком по сухим губам. Кофе был забыт. Она поймала его взгляд. Не смутилась. Усмехнулась, озорно, с вызовом. – Любуешься своим трофеем, инспектор? – спросила она, ставя масло на стол с легким стуком. – Или оцениваешь ущерб от ночной операции? Она кивнула на свою ногу, где синел еще один, менее отчетливый синяк на внутренней стороне бедра. – И то, и другое, – ответил он честно, голос был чуть хриплее обычного. Он отхлебнул кофе, но вкус не почувствовал. Его глаза скользили по ней: по изгибу шеи, где вчера он оставил любовный укус; по движению мышц предплечья, когда она снова взялась мешать яичницу; по тому, как свет играл на ее голых плечах под тонкой тканью его рубашки. – Рубашка тебе идет. Лучше, чем мне. Она фыркнула, переворачивая яичницу. Один блинчик порвался. – Потому что я в ней хоть что-то делаю, кроме как сижу и пялюсь, – парировала она, но в уголках губ играла улыбка. – Хотя "пялиться" – это, кажется, твоя вторая натура после "ловить". – Наблюдать, – поправил он, отставляя кружку. – Есть разница. Я наблюдаю за тем, как моя самая неуловимая цель добровольно готовит мне завтрак в моей рубашке.— Он встал, подошел к ней сзади, уверенно, как охотник. Его руки обхватили ее талию поверх рубашки, пальцы легли точно на синяки от вчерашних захватов. Она вздрогнула, но не отстранилась. – Наблюдаю и… восхищаюсь. И немного жалею, что сковорода занята твоими руками. Кармен наклонила голову, ее волосы коснулись его щеки. Запах ее смешивался с запахом его одеколона на рубашке и подгоревшим маслом. – Жалеешь? – она повернула голову, их губы оказались в сантиметре друг от друга. – А я вот не жалею. Ни о рубашке. Ни о синяках. Ни о вчерашней… "инспекции". — Ее глаза сияли теплом и знакомой дерзостью. – Даже о том, что этот чертов блин порвался. Чейз притянул ее ближе, чувствуя тепло ее спины через рубашку, упругость тела под тканью. Его губы коснулись ее шеи, чуть ниже уха. – Синяки заживут, – прошептал он, его дыхание смешивалось с запахом ее волос. – Рубашка… ее можно не отдавать. А вот завтрак… – он кивнул на шипящую сковороду, – …он, кажется, снова горит. – Ой, блин! – Кармен вырвалась из его объятий, бросилась спасать завтрак. Чейз отступил на шаг, облокотившись о столешницу. Он смотрел, как она возится у плиты – его рубашка, его синяки, его женщина, ругающаяся на сковородку как на личного врага. На его лице, обычно таком напряженном, было незнакомое, мягкое выражение. Не триумф охотника. Не обладание завоевателя. Глубокое, тихое, почти неловкое счастье. То самое, о котором он никогда не говорил, но которое теперь жило в нем, горячее утреннего кофе и слаще любого украденного алмаза. Он поймал нечто большее, чем Кармен Сандиего. Он поймал этот момент. И не собирался его отпускать.