Ромашка.❤️

Юг Франции дышал зноем, пропитанным ароматом нагретой сосны, лаванды и свежескошенной травы. Небольшая деревушка, приютившаяся у подножия холмов, казалась залитой золотом и покоем. После недели напряженной слежки за агентом V.I.L.E. в Марселе, этот уголок рая был подарком. Зак и Айви ушли к местному пруду ловить (вернее, пытаться поймать) раков, оставив Кармен одну у маленького домика с терракотовой черепицей. Тишина была почти осязаемой, нарушаемая лишь жужжанием пчел и далеким перезвоном колокольчиков на шеях овец. Кармен стояла на пороге, в простых льняных брюках и белой блузе, растрепанные бардовые волосы были стянуты в небрежный хвост. На душе было непривычно легко, как будто тяжелое красное пальто и груз миссий остались в другом мире. Она улыбнулась, подставив лицо теплому солнцу, и решила воспользоваться моментом. В руках у нее был легкий плед в мелкий красный горошек и потрепанный томик французских стихов, найденный на пыльной полке в домике. Цель была ясна – небольшая поляна, которую она заметила накануне, скрытая от глаз живыми изгородями и утопавшая в цветах. Дорога петляла мимо виноградников, где гроздья винограда уже наливались соком, и старой мельницы, чьи ленивые крылья едва шевелились в безветрии. Поляна встретила ее взрывом красок и ароматов. Ярко-желтые подсолнухи тянулись к небу, нежно-голубые васильки и ослепительно белые ромашки образовывали пестрый ковер. Фиолетовые шапки лаванды источали густой, пьянящий запах, смешиваясь со сладковатым благоуханием дикого клевера. Воздух дрожал от зноя и жужжания насекомых. Кармен расстелила плед в тени старой оливы, ее ветви, скрюченные временем, создавали узорчатый узор теней на ткани. Она опустилась на плед, сняла сандалии и погрузила босые ноги в прохладную, шелковистую траву. Книга лежала рядом, но сначала она просто сидела, запрокинув голову, вдыхая полной грудью этот райский воздух. Солнце ласкало кожу, тишина обволакивала, как мягкое одеяло. Улыбка не сходила с ее губ – редкая, беззаботная, какая бывала только в такие моменты абсолютной безопасности и покоя. Она чувствовала себя просто девушкой, а не Призраком в красном, не борцом с мировым злом. Просто Кармен. Ее взгляд упал на ромашки, растущие прямо у края пледа. Белые лепестки, солнечные сердцевинки... Детская игра, гадание "любит – не любит", всплыла в памяти. Она усмехнулась сама себе. Глупость. Совершенная глупость. Но... солнце было таким теплым, воздух таким сладким, а на душе – так безмятежно пусто от забот. Почему бы и нет? Ради смеха. Ради этого мига беззаботности. Она наклонилась, сорвала одну крупную ромашку. Лепестки были нежными, прохладными под пальцами. — Любит... — прошептала она, отрывая первый лепесток и бросая его на траву. — Не любит... — Второй лепесток полетел следом. — Любит... — Третий. — Не любит... — Четвертый. Сердце почему-то начало стучать чуть чаще, глупее ожидания. Чейз Девино. Агент ACME. Человек, для которого её свобода – личное оскорбление. Образ его упрямого лица, растрепанных волос, запаха мяты, который она уловила в Париже, когда он был особенно близко... всплыл неожиданно ярко. — Любит... — Не любит... — Любит... Лепестков оставалось все меньше. Глупая игра перестала казаться просто игрой. Вдруг стало важно, какой ответ выпадет. Последние лепестки она отрывала уже медленнее, задерживая дыхание. — Любит... — Не любит... Остался один лепесток. Кармен замерла, глядя на маленький белый язычок в своих пальцах. Солнце вдруг показалось ярче, жужжание пчел – громче. Она оторвала последний лепесток. — Любит. Тишина. Потом легкий, счастливый смешок вырвался у нее. "Любит". Глупо! Нелепо! Он же видит в ней только цель, злодейку, объект навязчивой погони! Но... но его взгляд в Париже? Его растерянность, когда она спросила? Это молчание? Щеки вспыхнули румянцем, более ярким, чем ее помада. Радость, теплая и пузырящаяся, как шампанское, заполнила грудь. Она чувствовала себя девочкой, которой выпал счастливый билет. Пусть это всего лишь цветок. Пусть это всего лишь игра. Но в этот миг, под южным солнцем, она позволила себе поверить. Ее глаза засияли, пальцы сами потянулись к цветам. Лаванда, с ее стойким, успокаивающим ароматом. Алые маки, яркие, как ее пальто. Нежные белые ромашки, принесшие добрую весть. Она принялась плести венок, движения пальцев ловкие и быстрые от природы, но сейчас – наполненные непривычной нежностью. Стебли лаванды переплетались с гибкими стебельками клевера, образуя основу. Алые маки вспыхивали, как капли крови, а белые ромашки светились чистотой между ними. Она вплетала каждый цветок тщательно, с мыслью о том, кому он предназначался. О его вечно растрепанных темных волосах. О его горячем, не знающем усталости характере. О той теплой, редкой улыбке, которую она мечтала увидеть снова. Готовый венок лежал у нее на коленях – душистый, пестрый, немного наивный и бесконечно трогательный. Фиолетовый, алый, белый. Цвета ее мира, цвета ее... чувства? Кармен улыбалась, глядя на свое творение, сердце пело от глупой, детской радости. Она представила, как мог бы выглядеть Чейз в этом венке... и фыркнула от смеха. Он бы пришел в ярость! Или смутился? Или... сорвал бы его и спрятал в карман пиджака? Внезапно вдалеке раздался знакомый голос Айви, звавший ее к пруду. Волшебный миг был разрушен. Кармен вздрогнула, словно очнувшись. Реальность вернулась стремительно: V.I.L.E., миссии, опасность, вечная игра в кошки-мышки. Ее улыбка потухла, сменившись привычной сосредоточенностью, но в глазах еще теплился отблеск недавней радости. Она бережно подняла венок. Отдать его Чейзу? Невозможно. Это был подарок из другой вселенной, где не было погонь. Она прижала венок к груди, вдыхая аромат лаванды и ромашек, словно стараясь впитать в себя это ощущение беззаботного счастья. Потом осторожно, с какой-то нежной грустью, спрятала его в большую карман льняных брюк. Пусть он побудет с ней. Пусть напоминает об этом солнечном дне, о смешном гадании и о том, что даже в ее сложной жизни есть место для простой, цветущей надежды. Она встала, отряхнула плед, взяла книгу. Лицо ее снова стало спокойным, маской героини, готовой к действию. Но глубоко в кармане лежал теплый, душистый венок – хрупкий и немой свидетель того, что Кармен Сандиего, борец с тьмой, все еще умела верить в ромашковые предсказания и плести венки для человека, который мечтал заковать ее в наручники. Солнце продолжало светить, лаванда благоухать, а надежда, как самый живучий цветок, пустила в ее сердце еще один нежный корень. ... Пыль южной Франции въелась в швы его коричневого пиджака, в складки рубашки, прилипла к вспотевшей шее. Чейз Девино скинул пиджак, швырнув его на пыльную обочину дороги, и тяжело опустился на траву под сенью старого, корявого платана. Неделя. Целая неделя погонь по виноградникам, дурацким ярмаркам в деревушках, где его принимали за сумасшедшего туриста, и по этим бесконечным, прокаленным солнцем полям. И – ничего. Сандиего растворилась, как мираж. Опять. Он прислонился спиной к шершавой коре дерева, закинул голову и закрыл глаза. Солнце сквозь листву рисовало на его лице золотистые пятна, но не приносило прохлады. Только подчеркивало усталость, вбитую в каждую мышцу. Его ноги горели, в городе пересохло. Глупость. Охота за призраком. Но сдаваться? Никогда. Мысль даже не возникала. Он просто... нуждался в минуте. В одной жалкой минуте, чтобы перевести дух. Открыв глаза, он беспомощно оглядел поляну перед собой. Золотистая трава, колышущаяся под легким ветерком, синие васильки, и… ромашки. Куча ромашек. Белые, невинные, с желтыми серединками, как маленькие солнышки. Они росли прямо у его ног, покачиваясь на тонких стебельках. Чейз фыркнул. Детский лепет. Гадания. Любит – не любит. Ерунда для школьниц. Сандиего? Она играла с ним в кошки-мышки на уровне высшего пилотажа, а он… он сидел здесь, разбитый, и смотрел на цветы. Его пальцы, грубые и сильные от привычки сжимать рукоять пистолета, сами собой потянулись к ближайшему цветку. Он сорвал его резко, почти грубо, ощутив хрупкость стебля. — Не любит, — пробормотал он хрипло, отрывая первый лепесток и бросая его на пыльную землю. Голос звучал насмешливо, презрительно по отношению к самому себе. Конечно, нет. Она видит в нем помеху. Надоедливую муху. — Любит, — второй лепесток полетел следом. Ее взгляд в Париже… этот вопрос… Он же был настоящим? Не тактикой? — Не любит… — Третий лепесток. А этот венок из лаванды, который он подобрали возле той фермы? Почерк плетения совпадает… Но зачем ей? — Дюбит… — Четвертый. Она же преступница, Чейз! Преступница! Красивая, умная, чертовски притягательная, но – враг! Цель! — Не любит… — Пятый. Образ ее на крыше встал перед глазами не как мишень, а как женщина – уязвимая, вопрошающая, с губами, подкрашенными той самой помадой… Привлекательная. Взрослая. — Любит… — Шестой. Ее смех, когда она называла его «надоедливым поклонником»… В нем же была… теплота? Или это ему мерещилось? — Не любит… — Седьмой. Ее неуклюжий, сбивчивый флирт… Разве опытная соблазнительница была бы так неловка? — Любит… — Лепестков оставалось все меньше. Его голос потерял насмешливый оттенок. Стал тише, серьезнее. Пальцы, отрывавшие лепестки, замедлились. Сердце, вопреки всему здравому смыслу, начало глупо колотиться где-то в горле. Это всего лишь цветок, идиот! — Не любит… — Девятый. Остался один. Последний. Чейз замер, сжав в пальцах почти голый стебелек с крошечной белой лопастью лепестка. Внезапная тишина оглушила. Даже пчелы замолчали. Он видел только этот лепесток и ее глаза – глубокие, смотрящие на него с крыши не с вызовом, а с… надеждой? Страхом? Чем-то таким, что не имело ничего общего с враждой. Он оторвал последний лепесток. Голос был чужим, низким, сорвавшимся на шепот: — Любит. Слово повисло в знойном воздухе. Чейз сидел, не двигаясь, уставившись на голый, жалкий стебелек в своих пальцах. В голове гудело. Любит. Ромашка сказала «любит». Абсурд! Нелепость! Но… почему тогда эта чертова волна… тепла? Почему эта внезапная, дикая надежда, вопреки всему, что он знал, во что верил? Она – Кармен Сандиего. Он – агент, который клялся ее поймать. Рациональная часть его мозга кричала об этом. Но другая часть, та, что была глубже, эмоциональнее, упрямее – та часть, что заставляла его бежать до изнеможения, – ликовала глупым, детским ликованием. Он сжал кулак. Хрупкий стебелек хрустнул, превратившись в мокрую зелень. Чейз резко вскочил на ноги, смахнув со брюк пыль и прилипшие травинки с яростью, направленной не на них, а на себя. На свою слабость. На эту нелепую, цветочную надежду. — Идиот, — прошипел он себе под нос, хватаясь за пиджак. Голос был хриплым, полным самоедства и… замешательства. — Полный, безнадежный идиот. Она играет. Как всегда. Он натянул пиджак, ощущая его грубую ткань как доспехи против внезапной душевной наготы. Но образ раздавленного цветка в кулаке и это тихое, предательское слово "любит" жгли его изнутри сильнее южного солнца. Он бросил последний взгляд на поляну с ромашками – теперь она казалась не мирной, а насмешливой – и зашагал прочь, к дороге. Шаг был резким, решительным. Он снова был агентом Девино. Охотником. Цель оставалась неизменной: Кармен Сандиего. Но где-то глубоко, под слоями гнева, усталости и отрицания, поселился крошечный, непрошенный росток сомнения. А что если… Что если цветок не соврал? Что если ее вопрос на крыше, этот венок, ее неуклюжие попытки флирта… Что если это не тактика? Что если за всем этим стоит… оно? Это "если" было опаснее любой ловушки. Оно превращало его священную войну в нечто сложное, запутанное, болезненное. И Чейз Девино, привыкший к черно-белому миру, совершенно не знал, что с этим делать. Он только ускорил шаг, пытаясь убежать не столько от призрака в красном, сколько от призрака собственных внезапно оживших чувств и ромашкового предсказания, которое, вопреки всему, он уже не мог выкинуть из головы.