Идиоты. ❤️

Лунный свет серебрил крыши Парижа, когда Кармен Сандиего скользнула по гребню черепицы, едва касаясь поверхности. Только что завершенная миссия оставила легкое послевкусие победы — редкий артефакт спасен от рук VILE, переправлен в музей Марселя. Но вместо облегчения в груди гнездился холодок. Она знала, кто появится следом. Всегда появлялся. Внизу, в переулке, резко затормозила знакомая машина ACME. Дверь распахнулась, и Чейз Девино вырвался наружу, его коричневый пиджак мелькнул под фонарем. Он не кричал, не угрожал — просто действовал. Молниеносно оценив пожарную лестницу, он начал подъем, движения резкие, почти яростные. Кармен заметила, как он прихрамывает — старая травма от прошлой погони? — но это не замедлило его. — Сандиего! — его голос, хриплый от напряжения, резал тишину. — Хватит бегать! Сегодня всё кончится! Она позволила себе остановиться на краю крыши, силуэт четко вырисовываясь на фоне луны. Его упрямство было... почти восхитительным. И невыносимым. — Кончится? — Кармен мягко покачала головой, бардовые волосы колыхнулись на ветру. — Мы оба знаем, что ты не сдашься, даже если я исчезну. Ты преследовал бы тень. Он оказался на крыше в пяти шагах, дыхание прерывистое, но рука твердо лежала на наручниках. Его глаза, обычно полные подозрения, сейчас горели странной смесью ярости и чего-то еще... усталости? Разочарования? — Ты украла картину из Галереи Морено час назад. Верни ее — и, возможно, судья учтет сотрудничество. Кармен едва сдержала вздох. Всегда одно и то же. Он видел кражу, но не видел, как агенты VILE подменили шедевр подделкой для продажи на черном рынке. Не видел, как она вернула оригинал куратору десять минут назад. Для Чейза мир был черно-белым: нарушитель = зло, закон = добро. Его собственная жизнь — череда неудач в глазах родителей-аристократов, насмешки коллег в Интерполе, клеймо "неудачника" в ACME — закалила его в этой уверенности. Доброта без скрытого умысла? Для него это казалось сказкой. — Если бы ты знал, что я на самом деле украла сегодня... — начала она, но замолчала. Нет. Говорить о VILE — значит втягивать его в войну, которой он не верил . Значит дать ему новый повод считать ее манипуляторшей, которая пытается оправдаться. — Что? Еще одна ложь? — Он сделал шаг вперед, его пальцы сжали пачку мятных леденцов в кармане — нервная привычка. — Ты всегда прячешься за туманом! Почему бы не сказать правду хотя бы раз? Правда? Правда была в том, что она видела его доброту. Но эта доброта была спрятана под слоями горечи, как драгоценность в грязи. — Потому что ты не поверишь, — тихо сказала Кармен. — Ты выберешь увидеть в моих словах ловушку. Так же, как видишь злой умысел в том, что я возвращаю украденное. Его лицо исказилось. — Возвращаешь? Чтобы воровать снова! Чтобы потешить свое эго! — Нет. Потому что это нужно! — Голос ее дрогнул, выдавая отчаяние. — Но тебе проще верить в мою порочность, Чейз. Это проще, чем допустить, что мир сложнее твоих схем. Он замер. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто похожее на сомнение. Возможно, память о тех случаях, когда ее действия не укладывались в образ "коварной злодейки". Но рана недоверия была глубже. — Схемы? — Он горько рассмеялся. — Я видел, как "добрые" люди предают. Видел, как ложь прикрывается благими намерениями. Ты — просто самая искусная из них. И я докажу это. Всем. Это было ключевое слово. "Всем". Не только ACME, не только миру — в первую очередь себе. Поймать ее — значит подтвердить, что он не ошибался, не зря бился, не зря терпел унижения. Его погоня была криком души, искавшей подтверждения своей ценности . Кармен сжала кулаки. Гнев? Нет. Горечь. Они были двумя сторонами одной проклятой монеты. Он, сломленный недоверием мира, но не сдавшийся. Она, несущая бой тени, но не способная довериться. Два идиота, запертые в танце, где нельзя остановиться. — Докажешь, — прошептала она. — Но не сегодня. Она метнулась к краю крыши. Он рванул за ней, забыв про боль в ноге, рука протянулась, чтобы схватить ее плащ. Кончики его пальцев коснулись ткани... И провалились в пустоту. Кармен уже летела вниз, раскрыв планер-крыло, вшитое в подкладку пальто. Оглянувшись, она увидела его на краю крыши, опирающимся на колено, лицо искажено болью и яростью. Но не поражением. Никогда — поражением. — Я найду тебя, Сандиего! — его крик прокатился над спящим городом. — Всегда найду! Знаю, — подумала она, сердце сжавшись. В этом наша беда. Чейз бил кулаком по рулю разбитой машины. Проклятая лодыжка! Проклятая удача! Проклятая она! Он не верил ее словам. Не мог. Довериться — значит признать, что все его жертвы, вся борьба могли быть... ошибкой? Нет, его мир рухнет. Проще видеть в ней злого гения, обманывающий всех, включая его. Но почему тогда в тишине ночи его преследовал не триумф погони, а выражение ее глаз? Не вызов, а... усталость? Та самая усталость, что грызла его самого. Кармен смотрела на Париж с высоты нового убежища. Игрок что-то говорил в коммуникатор, но она не слышала. Они могли бы быть союзниками. Сильнейшими. Он — ее якорь в мире закона, она — его глаза во тьме, где пряталось истинное зло. Но для этого ему нужно было перестать видеть в ней врага. А ей — рискнуть довериться. Она сжала кулон на шее — черный треугольник. Нет. Доверие — роскошь. VILE не дремлет. Чувства к Чейзу — слабость, которую она не может позволить. Они обречены бежать. Он — потому что иначе не может доказать миру и себе, что стоит чего-то. Она — потому что иначе не может спасти мир, который он так отчаянно, слепо пытается защитить по-своему. Два идиота. Два защитника. Навсегда разделенные не злом, а собственными ранами и страхами. Кармен глубже натянула шляпу и растворилась в ночи, оставив за спиной город и человека, который никогда, никогда не остановится. А внизу, в переулке, Чейз заводил разбитую машину, глаза упрямо устремленные в темноту. В погоню. Всегда в погоню.