Жена в тюрьме и Солнце в его квартире. ❤️ (Тайный роман.)

Серый свет тюремных фонарей за решетчатым окном отбрасывал косые тени на бетонный пол камеры. Кармен сидела на жесткой скамье, спиной к стене, сжимая в ладонях собственные локти. Красное пальто лежало брошенным в углу. На запястьях темнели синеватые полосы от слишком тугих наручников. Подстава VILE сработала безупречно, – мелькнула мысль с горькой иронией. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть. Голоса – грубый окрик надзирателя и... другой, знакомый, раскатистый, перекрывающий все звуки яростным потоком французского: — Где она?! Где моя жена?! — Чейз Девино ворвался в участок как ураган, его коричневый пиджак развевался за спиной, лицо было искажено не притворным, а самым настоящим гневом. Он не смотрел в сторону камер, его горящий взгляд буравил перепуганного сержанта за стойкой. — Вы осмелились арестовать Ирину Девино?! Мою жену и лучшего агента ACME под прикрытием! Вы понимаете, что натворили?! Кармен замерла, прижавшись спиной к холодной стене. Жена? Ирина Девино? Мысль пронеслась, как электрический разряд. Она видела, как полицейский побледнел, заерзал, пытаясь найти слова: — Мсье Девино, мы... мы задержали только эту женщину, Кармен Сандиего. Вашей супруги... здесь нет... — Врете! — Чейз ударил кулаком по стойке так, что задребезжали стаканы. Его голос вибрировал от сдержанной, но страшной ярости – ярости праведного возмущения. — Сигнал тревоги с её личного маячка ACME поступил прямо сюда! Вы думаете, я не знаю свою собственную жену?! Вы думаете, вы можете вот так, как какого-то отребья, хватать агента ACME, мою Ирину?! — Он резко обернулся, и его взгляд наконец упал на Кармен в камере. В его глазах не было триумфа, была тревога, забота, яростная защита. Он шагнул к решетке, и его голос, обращенный к надзирателю, зазвучал ледяной сталью: — Откройте. Сейчас же. И снимите с неё эти... оковы. Немедленно. Посмотрите на неё! Разве она похожа на ту преступницу, что у вас в розыске? Это же абсурд! — Но, мсье, это же Сандиего! Опасная преступница... Описание совпадает... — Опасная?! — Чейз взорвался с новой силой, его палец резко ткнул в сторону Кармен, но не как в обвиняемого, а как в жертву несправедливости. — Вы видите синяки на её запястьях? Видите, как она дрожит от холода и стресса в этой бетонной коробке? Это – Ирина Девино! Агент ACME, которая рискует жизнью, внедряясь в банду международных воров! И вы, кретины, не проверив базу данных Interpol или даже мои контактные данные в ACME, сорвали её двухлетнюю операцию! Вы чуть не погубили её и раскрыли её прикрытие всему миру! Открывайте, или я снесу эту конуру до основания вместе с вашими камерами! Дверь камеры со скрежетом открылась. Чейз влетел внутрь, не глядя на растерянных полицейских. Он снял свой пиджак и набросил его на плечи Кармен. Его движения были быстрыми, решительными, но не грубыми. Пальцы лишь на мгновение коснулись её плеч, передавая тепло и защиту. — Все в порядке, любимая, — громко произнес он, подчеркивая слово для слушателей, но его взгляд, встретившийся с её серо-фиолетовыми глазами, был лишен фальши. В нем читалось: Держись. Я тебя вытащу. — Эти болваны больше не тронут тебя. Пойдем домой. Он обнял её за плечи, прикрывая пиджаком, и повел к выходу из камеры. Его тело стало живым щитом между ней и полицейскими. Кармен шла, почти не чувствуя ног, опираясь на его неожиданную твердость. В участке воцарилась гробовая тишина. Сержант пробормотал: — Мсье Девино, нам нужны протоколы... объяснения для начальства... Опознание... Чейз остановился у выхода, обернулся. Его лицо все еще пылало благородным гневом. — Объяснения? — его голос звучал холодно и опасно. — Объясните своему начальству, что вы задержали, изувечили и чуть не погубили агента ACME, мою жену, по глупейшей ошибке, не удосужившись провести элементарную проверку. Объясните, что если хоть одна деталь этой идиотской задержки, хоть одна фотография просочится в прессу и скомпрометирует её прикрытие, я лично обеспечу, чтобы каждый из вас мыл унитазы на Шпицбергене до конца своих дней. Ваши протоколы будут на моем столе к утру. Через моего адвоката. А сейчас – прочь с дороги. Он вывел Кармен на холодный ночной воздух Пуатье. Его машина – неприметный темный седан – стояла у самого входа. Только когда дверь участка захлопнулась за их спинами, маска ярости спала с лица Чейза. Он открыл ей дверь пассажира, его рука мягко коснулась её локтя, помогая сесть. — Сядьте, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни командных нот, ни прежнего преследователя. Была только усталая забота. — Вы не ранены? Они причинили вам боль? Эти синяки... Кармен молча покачала головой, всё ещё не в силах найти слова. Он обошел машину, сел за руль, завел мотор. Машина тронулась, увозя их от тюрьмы и прошлого противостояния. Улицы города мелькали за окном. Чейз долго молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Потом тихо произнес, почти не для неё: — Я знал, что это подстава VILE. Как только услышал о задержании. Они всегда играют грязно. — Он стиснул руль. — Но видеть вас там... за решеткой... обращаться с вами как с... — Он не договорил, сгладил ком в горле. — Я больше не позволю им охотиться на вас. И не позволю никому так с вами обращаться. Никогда. Он не смотрел на неё. Его профиль в свете фонарей был напряженным. Это был не прежний Чейз Девино – самоуверенный охотник, фанатично веривший в её злодейскую сущность. Это был человек, прозревший. Человек, для которого Кармен Сандиего перестала быть мишенью и стала... кем-то, кого нужно защищать. Его упрямство сменило вектор, но не силу. Он больше не хотел её за решетки. Он хотел быть её щитом. В тишине машины, под мерный гул двигателя, это прозвучало громче любых слов. Кармен смотрела на его руки на руле, на знакомые черты лица, освещенные неоновыми вспышками города, и чувствовала, как ледяной ком страха в её груди начинает таять, сменяясь чем-то новым, хрупким и теплым. Полицейский участок оставался позади, а впереди, в темноте ночной дороги, маячил новый, неведомый этап их странной, запутанной игры, где бывший охотник и его неуловимая цель, наконец, шли в одном направлении. ... Темный салон машины стал тихой бухтой после шторма участка. Мерное гудение двигателя, мелькание уличных фонарей за окном, теплая ткань чужого пиджака на плечах – все это казалось Кармен сюрреалистичным. Она сидела, сжимая в руках подол своего красного пальто, скомканного в углу камеры и теперь лежавшего у нее на коленях. Запах пыли, пота и тюремного холода все еще витал в ноздрях, но его перебивал другой аромат – древесный, теплый, с едва уловимыми нотами дорогого табака и кожи. Запах Чейза Девино, исходивший от его пиджака. Его тепло все еще согревало ее спину. Она украдкой посмотрела на него. Он сидел за рулем, профиль резко очерчен в вспышках проезжающих фар. Челюсть была сжата, взгляд прикован к дороге, но напряжение в его плечах, в пальцах, сжимавших руль, выдавало внутреннюю бурю, далекую от успокоения. Тишина в машине была густой, звонкой после его яростного спектакля в участке. Тишиной ожидания. Кармен глубоко вдохнула. Воздух дрожал у нее в груди. Она должна была сказать это. Не из вежливости, а потому что слова жгли изнутри, требуя выхода. — Девино, — ее голос прозвучал тише, чем она планировала, слегка хрипловатый от пережитого напряжения. Он вздрогнул почти незаметно, повернув голову всего на градус, давая понять, что слушает. — Спасибо. За... за то, что пришли. За то, что вытащили. Он кивнул, коротко, не отрывая взгляда от дороги. — Ничего. Это была их вопиющая ошибка. И моя работа — исправлять такие ошибки. — Его тон был ровным, профессиональным, но в нем не было прежней холодности или преследовательского задора. Была... ответственность. Кармен сжала пальто сильнее. Самое сложное было впереди. Она смотрела не на него, а на свои руки, на синеватые отметины на запястьях, которые теперь казались не только болью, но и напоминанием о его ярости за нее. — И еще... — она заколебалась, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — ...то, что вы сказали там... про... жену. Она почувствовала, как машина едва заметно качнулась – его нога на мгновение ослабила давление на педаль газа. Он не поворачивался, но его внимание стало абсолютным, физически ощутимым гудением в тишине салона. — Это был единственный способ, Сандиего, — отозвался он, голос чуть ниже, чем раньше. — Быстро и убедительно. Они должны были поверить, что у них в руках не просто подозреваемая, а чья-то... — он запнулся, подбирая слово, — ...чья-то жизненно важная ошибка. Что задержание агента под прикрытием и... супруги высокопоставленного агента ACME... — Он снова сделал паузу, будто слово "супруги" обжигало язык. — Это создавало необходимый уровень срочности и паники. Заставило их сомневаться и действовать быстро. Кармен знала, что он прав. Это была блестящая импровизация, единственный ключ, способный мгновенно открыть тюремную дверь. Но логика не могла заглушить странное, сладковатое щемящее чувство под ребрами. — Я понимаю тактику, — тихо сказала она, наконец подняв глаза и глядя на его профиль, освещенный неоном витрины. — И я понимаю, почему это сработало. Но... — Она заставила себя продолжить, голос почти шепотом, но каждое слово было отчетливым. — Мне было... лестно. Услышать это. От вас. Наступила тишина. Гул двигателя, шум шин по асфальту, далекие гудки – все это слилось в фон. Чейз медленно, очень медленно повернул голову. Не до конца, лишь настолько, чтобы его глаза встретились с ее взглядом в полумраке салона. В них не было привычной самоуверенности или иронии. Было глубокое, почти шокированное изумление. И что-то еще – тень того замешательства, что она видела на крыше, но сильнее, глубже. Он смотрел на нее так, будто впервые увидел не Кармен Сандиего, неуловимую цель, а ту самую женщину, чей вопрос когда-то оставил его безмолвным на пустой площади. — Лестно? — повторил он, и его голос звучал чуть глухо, будто он прочищал горло. Он оторвал взгляд от дороги дольше, чем было безопасно, снова уставившись вперед, когда машина впереди затормозила. Его пальцы барабанили по рулю, нервный, сбивчивый ритм. Он не знал, что с этим делать. С ее признанием. С этой уязвимостью, которую она ему показала. Он привык к ее дерзости, к ее уловкам, к ее бегству. К этой... искренней, почти наивной реакции на его тактическую ложь он был не готов. Это не вписывалось в его старые схемы. — Сандиего... — начал он, но снова запнулся. Что он мог сказать? Что это было ничего? Но это было бы ложью. В тот момент, называя ее своей женой перед этими жандармами, вкладывая в эти слова всю ярость и защиту, он чувствовал что-то... примитивное, мощное, что шло глубже тактики. Что-то, что заставило его ярость быть такой настоящей. Но признаться в этом? Невозможно. Слишком опасно. Слишком... ново. Он резко перестроился, обгоняя фургон, движение было резким, почти грубым. — Главное, что вы свободны, — произнес он наконец, возвращаясь к безопасной территории фактов. Голос снова стал ровнее, но в нем уже не было прежней отстраненности. Было напряжение, сдерживаемая энергия. — И что VILE не добились своего на этот раз. Остальное... — Он махнул рукой, жестом, который должен был отмести ненужные эмоции, но выглядел неубедительно. — Остальное не важно. Кармен не настаивала. Она откинулась на подголовник, повернувшись к окну. Отражение в темном стекле показывало ее лицо – бледное, с остатками туши под глазами, но с легкой, почти неуловимой улыбкой, тронувшей уголки ее губ. Она поймала его взгляд. Она заставила его смутиться. Она сказала ему правду. И он не отмахнулся от нее полностью. В тепле его пиджака, под мерный гул мотора, уносящего их в неизвестное будущее, где бывший охотник стал невольным защитником, а неуловимая цель позволила себе слабость, это ощущалось как маленькая, хрупкая победа. Лестная. Очень. И пусть он называл это "неважным", тепло, разливавшееся у нее в груди, говорило об обратном. ... Машина плавно съехала на тихую, залитую лунным светом стоянку у подножия старинного дома в Пуатье. Двигатель замолчал, и внезапная тишина обрушилась на салон, ставшая почти осязаемой после гулкого бегства от участка. Свет фонаря пробивался сквозь листву, рисуя на лице Чейза подвижные узоры теней. Он не выключал зажигания сразу, его руки все еще сжимали руль, взгляд был устремлен вперед, но Кармен чувствовала, как атмосфера между ними сгущается, меняется, наполняясь током невысказанного. — Вот мы и дома, — произнес он наконец, голос низкий, лишенный прежней театральности или деловитости. Он повернулся к ней, отстегнув ремень безопасности с мягким щелчком. Его движение было медленным, намеренным, а глаза, обычно такие острые и оценивающие, теперь смотрели на нее с непривычной мягкостью и... искоркой чего-то дерзкого, почти озорного. — Вернее, chez moi. Убежище на сегодня. Думаю, вам стоит отдохнуть после такого... приема. Кармен кивнула, пытаясь собрать мысли, скомканные, как ее пальто на коленях. Его пиджак все еще грел плечи, пахнул им. Она потянулась к дверной ручке. — Спасибо еще раз, Девино. За все. Я... Ее слова замерли на губах. Теплая, сильная рука легла поверх ее пальцев, лежавших на колене. Не хватая, не удерживая насильно. Просто... легла. Ладонь была широкой, шероховатой от оружия и руля, но прикосновение – неожиданно нежным. Она замерла, почувствовав, как по коже под тонкой тканью брюк пробежали мурашки. — Attends, — шепнул он, и его голос прозвучал совсем рядом, насыщенный интимностью полумрака. Он не отпускал ее руку, а его другая ладонь медленно скользнула по ее предплечью, обнаженному под закатанным рукавом блузки, оставляя след из мурашек. Его дыхание коснулось ее щеки, теплее, чем воздух в салоне. — Не спеши. Ты в безопасности. Здесь. Он наклонился ближе, и его губы, мягкие и чуть влажные, коснулись чувствительной кожи ее шеи, чуть ниже мочки уха. Не поцелуй, а скорее легкое, исследующее прикосновение, как будто он пробовал на вкус ее присутствие, ее запах – смесь пыли, ее духов и страха, который еще не совсем улетучился. Кармен невольно вдохнула, тело напряглось, а потом необъяснимым образом расслабилось под этим привычным ласковым вторжением. — Tu sens si bon... (Ты так чудесно пахнешь...) — его шепот, густой и бархатистый, струился прямо ей в ухо, слова французского были как теплый мед, обволакивающий сознание. — Его губы снова коснулись шеи, чуть ниже, нащупывая пульс, который бешено застучал под кожей. — Et tu es si belle ce soir... Si forte, et pourtant... (И ты так прекрасна сегодня вечером... Такая сильная, и все же...) — Он не договорил, но его губы, скользнувшие к основанию шеи, к ключице, говорили о хрупкости, которую он ощущал и хотел защитить. Кармен закрыла глаза, погружаясь в это странное, головокружительное ощущение. Его рука на ее колене сжалась чуть сильнее, не причиняя боли, а утверждая присутствие. Его пальцы другой руки запутались в ее длинных бардовых прядях у затылка, мягко отводя их, чтобы получить больший доступ к шее. Каждое прикосновение его губ зажигало крошечные искры под кожей. — Tu sais... — его голос снова зазвучал у ее уха, игривость смешалась с неожиданной серьезностью. — Ce rôle de femme... ce n'était pas si mal joué. (Знаешь... эта роль жены... была сыграна не так уж плохо.) — Его губы снова коснулись ее кожи, чуть сильнее, почти в поцелуе. — Peut-être... peut-être qu'on devrait le rendre officiel? (Может быть... может быть, нам стоит сделать это официальным?) — Он отстранился на сантиметр, чтобы увидеть ее реакцию. В его глазах светилась смесь дерзости, тепла и того самого упрямства, которое она когда-то находила обезоруживающим. Шутка? Да. Но в глубине этих глаз таился искренний вопрос, прикрытый бравадой. Кармен открыла глаза, встретив его взгляд. Щеки горели, дыхание сбилось. Его лицо было так близко – резкие черты смягчены полумраком, щетина щекотала ее кожу, а запах его – кожи, мыла и чего-то неуловимо мужского – заполнял все пространство. Его рука на ее колене была якорем в этом море новых ощущений. — Девино... — ее голос звучал хрипло, едва узнаваемо. — Это... это твоя тактика запутывания? Или... — Она не могла закончить. Страх перед VILE, неловкость, трепет – все смешалось. Он рассмеялся тихо, глубоко, и звук вибрировал у нее в груди. Его нос нежно коснулся ее щеки. — Non, ma belle Carmen (Нет, моя прекрасная Кармен), — прошептал он, и французские слова звучали как признание. — C'est juste moi... qui réalise à quel point c'était... agréable. De t'appeler mienne. (Это просто я... который осознает, как это было... приятно. Называть тебя своей.) — Его рука с ее колена переместилась на талию, осторожно, давая ей возможность отстраниться. Но она не отстранилась. Его губы снова нашли ее шею, уже не исследуя, а целуя – мягко, настойчиво, посылая волны тепла по всему ее телу. — Même si c'était un mensonge... ça aurait pu être vrai. (Даже если это была ложь... это могло бы быть правдой.) В салоне машины, запотевшем от их дыхания, под охраной лунного света и тени старых деревьев, мир сузился до точки соприкосновения его губ на ее коже, до тепла его рук, до французского шепота, смешивавшего шутку с невероятной, пугающей искренностью. Бывший охотник и его неуловимая цель нашли новую территорию для исследования – гораздо более опасную, чем любая погоня по крышам, и бесконечно более желанную. И в этой тихой стоянке у его дома, под сенью возможного будущего, которое он так дерзко нарисовал словами, Кармен позволила себе на мгновение забыть о преследователях и просто чувствовать. ... Теплый пар от душа еще висел в воздухе ванной комнаты, смешиваясь с ароматом простого мыла, когда Кармен, закутанная в слишком большой, но мягкий халат Чейза (ее собственная одежда пахла тюрьмой и была немыслима), вышла в гостиную. Тишина квартиры была иной, чем в машине – глухой, обжитой, но от этого не менее напряженной. Единственный свет исходил от торшера у дивана, где Чейз сидел, откинувшись назад, но явно не спал. Его профиль в полумраке казался высеченным из усталого камня. На столике перед ним стоял недопитый стакан виски, а рядом лежал пистолет в кобуре – привычный атрибут его ночного бдения. Он не спал. Он, похоже, никогда не спал здесь по-настоящему. Кармен остановилась на пороге, глотая комок в горле. Эта квартира, с ее дорогой, но безличной мебелью, с беспорядком досье на журнальном столике, с вечно готовым к бою оружием, была не домом. Это был аванпост. Место, где он ждал, выслеживал, планировал. Где он существовал в режиме вечной боевой готовности. Мысль о том, что именно так он проводил долгие месяцы, преследуя ее, вызвала не злость, а острую, щемящую жалость. И вину. Ее босые ноги бесшумно скользнули по прохладному паркету. Она подошла к дивану. Чейз повернул голову, его глаза, запавшие от усталости, но все еще острые, встретились с ее взглядом. В них не было ни смущения после машины, ни привычной бравады. Была только глубокая, животная усталость. — Вам лучше в кровать, — сказал он хрипловато, жестом указав в сторону спальни. — Там чистое белье. Вы должны отдохнуть. — Его голос был плоским, лишенным интонаций командира или любовника. Голосом человека, давно забывшего, что такое настоящий отдых. Кармен не двинулась с места. Она смотрела на него – на тени под глазами, на резкую линию сжатых губ, на неподвижность его широких плеч, будто несущих невидимую тяжесть. Беспокойство, тихое и настойчивое, переросло в решимость. — А ты? — спросила она тихо. — Ты будешь сидеть здесь? Всю ночь? Как всегда? Он пожал плечами, отводя взгляд к окну, за которым спал Пуатье. — Привык. Спится... плохо. Лучше быть начеку. — Он потянулся к стакану, но не допил, лишь покрутил тяжелый хрусталь в пальцах. Кармен сделала шаг вперед. Ее рука, маленькая и бледная на фоне темного халата, легла на его плечо. Он напрягся под прикосновением, как дикий зверь, но не отстранился. Она почувствовала камень мышц под тканью рубашки. — Чейз, — ее голос был нежным, но твердым. — Иди спать. В кровать. Со мной. Он резко поднял на нее глаза. Изумление смешалось с тенью старой подозрительности. — Сандиего, не надо... — начал он, но она перебила его. — Не «Сандиего». Кармен. И не «надо». Я прошу. — Она наклонилась чуть ниже, чтобы поймать его упрямый взгляд. — Ты только что вытащил меня из тюрьмы. Ты... — она запнулась, подбирая слова, — ты дал мне убежище. Дай мне теперь дать тебе что-то. Хотя бы ночь настоящего сна. Пожалуйста. Он смотрел на нее, на ее мокрые, темные от воды волосы, на огромные, искренние глаза в бледном лице, на след усталости у нее на лбу. Видел не цель, не загадку, а женщину, предлагающую хрупкое перемирие. Его защитные стены, возведенные годами бессонных ночей и одержимости, дали трещину. Он вздохнул, звук вышел тяжелым, почти стонущим. Пальцы разжали стакан. — Там... только одна кровать, — пробормотал он, как будто это было главным препятствием. Кармен улыбнулась слабой, усталой улыбкой. — Она большая. И я не кусаюсь. Обещаю. По крайней мере, не сегодня. Он колебался еще мгновение, его взгляд скользнул к пистолету, потом обратно к ней. Потом, с тихим ругательством на французском, больше похожим на капитуляцию, он поднялся с дивана. Движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Он погасил торшер, погрузив комнату в лунный полумрак из окна. В спальне пахло чистотой, пылью и им – его одеколоном, кожей. Большая кровать с темным покрывалом казалась островком спокойствия. Кармен легла первой, у края, оставляя ему пространство. Она сбросила халат, оставаясь в длинной футболке, которая пахла его стиральным порошком. Он стоял у кровати, неловко, как подросток на первом свидании, снимая пиджак, затем рубашку, оставляя только простые темные брюки и майку. В лунном свете его тело выглядело мощным, но изможденным – рельеф мышц проступал под кожей, тени подчеркивали усталость. Он лег рядом, осторожно, сохраняя дистанцию, уткнувшись лицом в подушку. Тело его было напряжено, как тетива лука. Кармен смотрела на его спину, на жесткую линию плеч, все еще готовых к бою даже во сне, которого не было. Бездумно, движимая внезапным порывом нежности и жалости, она протянула руку и коснулась его виска. Его кожа была горячей, лоб покрыт мелкими морщинами напряжения. — Повернись, — шепнула она. Он не шевельнулся. Она осторожно надавила на его плечо. Он позволил ей перевернуть себя на спину, его глаза были открыты, смотрели в потолок с пугающей пустотой. — Сюда, — Кармен приподнялась на локте и мягко, но настойчиво потянула его голову к себе. Он сопротивлялся секунду, инстинктивно, а потом позволил ей уложить свою тяжелую голову себе на грудь, чуть ниже ключицы. Его жесткие, коротко стриженные волосы кололись ей кожу через тонкую ткань футболки. Она услышала его резкий вдох. — Чейз... — ее пальцы медленно, неуверенно поначалу, начали водить по его волосам, гладить виски, скулы. Она чувствовала под пальцами шрамы, о которых никогда не спрашивала, напряжение челюсти. — Расслабься. Просто... расслабься. Ты в безопасности. Я здесь. Сначала его тело оставалось камнем. Дыхание было поверхностным, прерывистым. Но постепенно, под ее настойчивыми, ласковыми прикосновениями, под мерный, успокаивающий ритм ее сердца под его ухом, что-то начало меняться. Глубокий вздох потряс его грудь. Мышцы плеч дрогнули и начали отпускать свою стальную хватку. Веки медленно, тяжело опустились. Его дыхание стало глубже, ровнее. Лицо, застывшее маской усталой бдительности, начало разглаживаться. Морщины у глаз смягчились, губы слегка разомкнулись. Кармен продолжала гладить его волосы, легкими, гипнотическими движениями. Она смотрела на его лицо, ставшее вдруг моложе, беззащитнее в сонной тишине. Видела тень ресниц на щеках, расслабленную линию рта. Слышала его ровное, глубокое дыхание – звук, которого, она подозревала, эта квартира не слышала годами. Тяжесть его головы на ее груди была не обузой, а неожиданной привилегией. Щемящим знаком доверия человека, который забыл, что значит доверять. Луна плыла за окном, отбрасывая серебристые дорожки на пол. В тишине спальни, нарушаемой только их дыханием – ее тихим, его глубоким и спокойным, – Кармен не спала. Она бодрствовала, как страж, охраняя этот хрупкий, невероятный покой. Ее пальцы все так же нежно перебирали его короткие волосы, а на губах играла тень улыбки – усталой, но бесконечно нежной. Она спасла его на несколько часов от его демонов. И в этом был странный, глубокий смысл, теплившийся в ее груди рядом с весом его спящей головы. Впервые за долгое время они оба были там, где должны были быть: она – дающая приют, он – наконец-то дома. ... Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь щели ставней, золотили пылинки в воздухе спальни. Чейз проснулся не резко, а постепенно, как будто всплывая со дна глубокого, темного озера – озера настоящего сна, без кошмаров, без тревожной готовности. Необыкновенная тяжесть век, приятная лень в мышцах. Он потянулся, и его рука инстинктивно потянулась к другому краю кровати, ища теплоту, мягкость, запах… Нащупал только прохладную, смятую простыню. Пустота. Мгновенная, острая как нож тревога вонзилась ему под ребра, развеивая остатки дремы. Он резко сел, глаза метнулись по комнате. Никого. Тишина. Только его собственное, участившееся дыхание нарушало покой. Ушла? Мысль ударила с ледяной силой. После всего… после той хрупкой близости, после его сна на ее груди… Она просто ушла? Старые подозрения, привычные как дыхание, зашевелились в глубине. Он сорвался с кровати, босые ступни шлепнули по прохладному паркету. Ни пиджак, ни пистолет не интересовали его сейчас. Только одно – найти. Убедиться. Он распахнул дверь спальни и замер на пороге, вцепившись в косяк. Картина в маленькой кухне, залитой утренним светом, выбила из него все мысли, всю тревогу, оставив только немое изумление. Кармен стояла у плиты, спиной к нему. На ней была только его темно-серая футболка, огромная на ее стройной фигуре, свисавшая почти до колен, как короткое платье. Ее бардовые волосы были небрежно собраны в высокий хвост, открывая шею. Она что-то помешивала в сковороде, отчего раздавалось тихое шипение и по кухне плыл соблазнительный запах поджаривающегося бекона и… чего-то подгоревшего? Она слегка покачивала бедрами под какую-то неслышную мелодию, а потом повернулась, чтобы взять что-то со стола. Увидев его, она вздрогнула, но мгновенно расплылась в широкой, сияющей улыбке. Улыбке, полной тепла, легкого смущения и такого чистого, незамутненного счастья, что у Чейза перехватило дыхание. В ее руках были две тарелки, на одной из которых красовались скорее угольки, чем тосты, а на другой – яичница неопределенной формы. — Доброе утро, соня! — ее голос звучал звонко, как первый утренний колокольчик. — Я пыталась… ну, знаешь, создать атмосферу. Завтрак в постель не получился, потому что… — она кивнула на сковороду с подозрительным дымком, — …это требует большего мастерства, чем воровать драгоценности. Но кофе готов! Надеюсь… Она не успела договорить. Чейз пересек кухню двумя длинными шагами. Он не думал, не анализировал. Им двигало что-то глубинное, сильнее разума, сильнее всех его привычных барьеров. Он просто взял ее лицо в свои большие, все еще немного одеревеневшие от сна руки. Его большие пальцы нежно провели по ее скулам, ощущая теплоту кожи под подушечками. Его взгляд, темный и бездонный, пил ее сияние, ее утреннюю неловкость, этот невероятный уют, который она принесла в его холодную, функциональную квартиру просто своим присутствием и подгоревшими тостами. — Ma femme… — вырвалось у него хрипло, прежде чем он осознал слова. Голос был низким, полным невероятного, немого удивления перед этим чудом – утром, теплом, ею. — Ma douce, douce femme… И он наклонился, закрыв глаза, и губы его легли сначала на ее лоб – нежный, благоговейный поцелуй, полный немой благодарности. Потом на каждую веко, чувствуя, как под тонкой кожей дергаются ресницы. Потом на кончик носа, зацепивший запах дыма и кофе. Кармен замерла, тарелки все еще в руках, дыхание сбилось. Ее глаза сияли, отражая его потрясение. Он чувствовал, как она улыбается под его поцелуями. Он опустился ниже. Его губы коснулись уголка ее рта, потом скользнули по линии челюсти к чувствительному месту под ухом. Она вздрогнула, тихо ахнув. Он чувствовал ее запах – чистую кожу, легкий аромат его мыла, смешанный с теплом и этим неповторимым запахом нее. Он целовал ее шею, медленно, влажно, вдоль пульсирующей вены, к ключице. Каждый поцелуй был шепотом, молитвой, благодарностью. — Merci… — его губы шевелились у ее кожи. — Pour la nuit… pour ce matin… pour être là… (За ночь… за это утро… за то, что ты здесь…) — Его руки осторожно взяли у нее тарелки и поставили на стол, освобождая ее пальцы. Потом обняли ее за талию, притягивая ближе, пока его футболка на ней не прижалась к его голой груди. Он погрузил лицо в изгиб ее шеи и плеча, вдыхая, ощущая ее тепло всем существом. — Tu as apporté le soleil… (Ты принесла солнце…) Кармен обвила его шею руками, ее пальцы запутались в его коротких, колючих волосах сзади. Она смеялась тихо, счастливо, чувствуя, как его губы вызывают мурашки на ее коже, как его сильные руки держат ее так бережно, как будто она хрустальная. — Это всего лишь подгоревшие тосты, Чейз, — прошептала она, но в ее голосе не было смущения, только радость. Он поднял голову, отстранившись ровно настолько, чтобы смотреть ей в глаза. В его взгляде не было ни тени вчерашней усталости или привычной бравады. Была только чистая, безудержная нежность и что-то новое – глубокая, тихая радость от простого утра, от ее улыбки, от этого хаоса на его кухне. — Нет, ma douce, — он прошептал, его губы снова нашли ее, но теперь уже в настоящем поцелуе – медленном, сладком, бесконечно благодарном. Поцелуе, в котором не было страсти машины, а было обещание дома, тепла и того уюта, который он, Чейз Девино, уже и не мечтал когда-либо снова почувствовать. И в этом поцелуе, под шипение забытой на плите сковороды, под улыбку Кармен, отраженную в его глазах, рождалось что-то новое. Что-то большее, чем погоня, большее, чем простая симпатия. Что-то очень похожее на начало.