Обещанное Завтра. ❤️

Потолок над головой плыл, как в штормовом море, когда Чейз Девино открыл глаза. Головокружение заставило его схватиться за спинку кресла — того самого, потёртого кожзамом, что стояло в его пуатьерской квартире. Только вот... это была не его квартира. Вернее, была, но словно подменённая волшебником. Где груды бумаг с делами о Кармен Сандиего? Где пустые коробки от пиццы, пыль на полках, вечный беспорядок одинокого мужчины, жившего лишь работой? Вместо этого — тепло. Букеты полевых цветов в глиняных вазах. Плед, небрежно брошенный на диван в горошек. И тишина, густая, умиротворённая, нарушаемая лишь мягким посапыванием из спальни. Он поднялся, шатаясь, и первое, что бросилось в глаза — фотографии. Множество рамок на стене у книжной полки. Не пейзажи Пуатье, не газетные вырезки об успешных арестах. Он и Кармен. Вот они смеются на каком-то солнечном пляже, он несёт её на спине, её красное пальто развевается на ветру. Вот она, в простом красном платье, давит торт ему в лицо на фоне поля с лавандой — свадьба? Но самый сокрушительный удар — центральный снимок. Официальный бланк с печатями. Заявление о заключении брака. Его собственная подпись, размашистая и уверенная, рядом с её, более острыми буквами. Сердце Чейза бешено заколотилось, воздух перехватило. Бред. Галлюцинация. Игра? Но Кармен никогда не опустилась бы до такого... Тогда он услышёл это. Тихий, сонный лепет. Звук, от которого что-то дрогнуло в самой глубине его груди, холодной и закованной в броню амбиций. Он двинулся на звук, как во сне, толкнул полуоткрытую дверь детской. И замер. В кроватке с высокими бортиками сидела малышка. Локоны каштанового цвета, как у него, но глаза... огромные, серо-фиолетовые, как небо над Атлантикой — ее глаза. Она уставилась на него без тени страха, с теплой, доверчивой улыбкой, открывая беззубый ротик. И потянулась. Маленькие, пухлые ручки тянулись к нему, пальчики сжимались и разжимались, будто ловя невидимые нити. Его дочь. Ему хотелось упасть на колени, зарыдать, схватить её и прижать к себе, но ноги стали ватными. Он мог только смотреть, как острое, почти физическое чувство незнакомого, но жгучего счастья смешивалось с леденящим ужасом нереальности происходящего. Этот ребенок — его кровь? Его будущее? Оно немыслимо. Он, Чейз Девино, чья жизнь сгорела дотла в погоне за призраком в красном, чья пустая квартира-казарма была памятником его навязчивой идее... у него есть семья? С ней? Не в силах сопротивляться, Чейз сделал шаг, затем другой. Он подошел к самой кроватке, оперся руками о высокий бортик. Амели залилась тихим смешком, ее глаза сияли радостью узнавания. Ее ручки тянулись к нему еще настойчивее. Осторожно, почти боясь прикоснуться к этому хрупкому видению, он протянул руку. Его большой палец, привыкший к шероховатости пистолетной рукоятки, нежно коснулся шелковистого темного вихря на ее макушке. Его волосы. Мягкие, как пух. А под ними — теплая, живая головка. Его дочь. Их дочь. Мысль пронзила его, ясная и невероятная: в этой крохе сплелись они оба. Его темные кудри – наследие его самого, ее отца. Эти широко распахнутые, доверчивые серо-фиолетовые глаза – её взгляд, смотрящий на него с детской невинностью. Упрямый подбородок? Может, его? Или ее? Эта маленькая рука, так цепко схватившая его указательный палец – в ней была сила, напоминающая и его собственную хватку, и ту же упорную цепкость, что он видел в Кармен, когда она ускользала. Каждое движение Амели, каждый звук казались теперь чудесным сплавом двух сущностей, которые в его настоящем были непримиримыми врагами, а здесь… здесь создали это чудо. Он оторвался от Амели, ее счастливый лепесток звал его остаться, но что-то более сильное потянуло его дальше по коридору. К главной спальне. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь — и мир перевернулся окончательно. Она спала. Кармен Сандиего. Его Кармен. Растрепанные бардовые волосы раскидались по подушке. Лицо, обычно столь собранное, игривое или вызывающее в их погонях, сейчас было беззащитным, размягченным сном, но с глубокими тенями усталости под глазами. Она лежала на боку, одна рука под щекой, другая — на пустом месте рядом, будто и во сне ища того, кто должен был быть там. На тумбочке валялись детская соска, тюбик крема, раскрытая книга. Беспорядок невероятной, хрупкой, настоящей жизни. Такой он её никогда не видел. Не воровку, не неуловимую воровку, а... женщину. Мать. Его жену. Измученную, спящую глубоким сном после, вероятно, бессонной ночи с ребенком. Чейз прислонился к косяку, тело дрожало мелкой дрожью. В его настоящем — в том, откуда он, должно быть, свалился сюда — Кармен была маяком, целью, навязчивой идеей, заполонившей все уголки сознания. Он хотел её за решеткой. Жаждал этого с упрямой, слепой яростью, тратя все силы, топя машины, игнорируя самое простое объяснение ее мотивов. Эта жажда была его кислородом. А здесь... Здесь она была воздухом другого рода. Теплом очага, которое он, оказывается, мог дышать. Тишиной, где не было места погоням, только дыхание любимой женщины и дочери за стенкой. Одиночество нахлынуло волной, горькое и узнаваемое. Оно жило в нем всегда, в холодных вечерах в пустой квартире, в звенящей тишине после очередного провала, в осознании, что кроме работы и погони за ней — за ней — у него ничего нет. Никого. А здесь... Здесь его ждали. Здесь он был нужен. Не как инспектор, а как Чейз. Муж. Отец. Это будущее светилось таким ослепительным, невозможным счастьем, что ему стало физически больно. Больно от того, что его настоящая жизнь — это пустыня по сравнению с этим оазисом. Больно от неверия. Как? Как его упрямство, его яростное желание арестовать её, его слепая вера в её виновность во всем зле мира... как это превратилось в это? В доверие? В любовь? В ребенка с его волосами и её глазами? Он осторожно, боясь разбудить, шагнул к кровати. Не для того, чтобы схватить. Чтобы просто... увидеть. Убедиться. Запах детского крема, молока и её — не вишнёвые духи воровки, а теплый, сонный запах женщины — ударил в ноздри. Его рука сама потянулась, едва не коснувшись её щеки, но он сдержался, сжал пальцы в кулак. Горло сжалось. Он не верил в сказки. Не верил в V.I.L.E. как в оправдание её действий. Но этот мир... Он чувствовал его кожей. Чувствовал правду этого тепла, этой усталости на её лице, этого доверия в глазах Амели. Это была не ловушка. Это было... обещание. Обещание жизни, о которой он, зацикленный на работе, даже помыслить не смел. Отступая к двери, его взгляд упал на принт на стене — увеличенное фото их с Амели: он, смеющийся, держал малышку высоко над головой, а она тянула ручонки к его лицу. Чейз из этого времени выглядел... спокойным. Умиротворенным. Счастливым. Ни следа привычной яростной напряженности в глазах, только мягкость. Этот чужой Чейз вызывал не зависть, а жгучую, нестерпимую тоску по чему-то, чего он никогда не знал, но что вдруг стало единственно важным. Перед тем как тихо закрыть дверь спальни, он снова взглянул на спящую Кармен. Его враг. Его навязчивая идея. Его... возможно, единственный шанс на свет. И впервые за много лет жестокая узость его мира дала трещину. Сквозь неё пробивался невыносимо яркий, чужой и бесконечно желанный свет будущего, где он был не охотником, а мужем. Где его упрямство служило не погоне, а защите этого хрупкого тепла. Где не было места одиночеству. Ощущение было таким острым, таким реальным, что когда мир вокруг начал снова плыть и темнеть, унося его обратно в холодную пустоту его настоящего, Чейз не испугался. Он судорожно сжал в кармане пиджака случайно сорванный с тумбочки бумажный цветок, сделанный из чека аптеки — крошечное, вещественное доказательство того рая, который, оказывается, мог быть его. Доказательство и... новая, тихая, всепоглощающая цель. Добраться до него. Во что бы то ни стало. Но уже не как тюремщик. А как человек, нашедший дом. ... Холодный ливень хлестал по крыше «Альфа-Ромео», когда Чейз мчался по мокрым улицам Пуатье. Радар в салоне отчаянно пищал, но звук казался далеким, приглушенным грохотом собственных мыслей. Пустая квартира после видения будущего казалась склепом. Каждый угол кричал об отсутствии – отсутствии смеха Амели, отсутствии тепла Кармен, отсутствии жизни, которую он лишь мельком коснулся. Гнев, его старый союзник, кипел внутри, но теперь это была странная, двойная ярость. Ярость на Кармен за то, что она воровала, за то, что ускользала, и… ярость на себя за то, что он позволил этому видению, этому невозможному счастью, поселиться в нем и терзать душу. Сигнал привел его на крышу старого склада у порта. Ветер рвал дождевые струи, тусклый свет фонаря выхватывал из темноты знакомый силуэт у края парапета. Красное пальто развевалось на ветру. Кармен Сандиего. Его призрак. Его навязчивая идея. И теперь – призрак другого будущего. – Сандиего! – его голос прозвучал хрипло, заглушая шум дождя и ветра. Он выскочил из машины, не обращая внимания на потоки воды, стекающие по лицу. – Хватит бегать! Кармен обернулась. Шляпа скрывала часть лица, но он увидел знакомую искорку в ее глазах – смесь вызова и чего-то еще… тревоги? Неловкости? Она не улыбалась сейчас своей обычной дерзкой улыбкой. – Инспектор Девино, – ее голос был ровным, но без привычной игривой нотки. Дождь стучал по металлическим конструкциям крыши. – Вы промокнете до костей. Не лучшая ночь для погонь. – Для тебя – любая ночь подходит для воровства, – огрызнулся он, делая шаг вперед. Его пальцы сжались в кулаки, привычно ища наручники, но мысль была не о них. Мысль была о маленькой теплой ручке, сжимавшей его палец. О шелковистых темных волосах Амели под его ладонью. Её глаза. Его волосы. – Я просто возвращаю то, что не должно было покидать музей, – парировала Кармен, ее рука лежала на сумке через плечо. – Это не воровство. Это… коррекция ошибок. – Коррекция? – Чейз фыркнул, но в его обычной ярости появилась новая нота – горькая, почти отчаянная. – Ты всегда найдешь оправдание! VILE? Мифическая угроза? Он шагнул ближе, сокращая дистанцию. Капли дождя залипали на ее ресницах. Усталые глаза… как тогда, когда она спала… Мысль пронзила его, незваная и резкая. Он отогнал ее, как назойливую муху. – Ты – преступница. Точка. И я тебя остановлю. Кармен не отступила. Она смотрела на него, и в ее взгляде было чтото неуловимо иное. Не страх, не вызов в чистом виде… Скорее, напряженное ожидание. Как будто она искала в его глазах что-то знакомое, но не находила. Или находила слишком много нового? – Вы упрямы как… – она начала было с легкой издёвкой, но запнулась, увидев выражение его лица. Оно было не просто злым. Оно было… измученным. Одержимым по-новому. Более опасным. – Как кто, Сандиего? – он бросился вперед, забыв про осторожность, про скользкую крышу. Инстинкт погони, старый и знакомый, слился с чем-то новым, жгучим и необъяснимым – с жаждой доказать, что это будущее возможно. Что она способна быть не только воровкой. Его рука схватила ее за запястье над сумкой. Кожа под пальцами была холодной от дождя, но живой, настоящей. Он ожидал резкого движения, попытки вырваться, изощренного приема. Но Кармен замерла. Широко распахнутые глаза уставились на его руку, сжимающую ее запястье, затем поднялись на его лицо. Не страх. Шок. И… замешательство. Глубокая, искренняя растерянность. Она не пыталась вырваться. Она просто смотрела на него, как будто впервые видела. Точь-в-точь как у Амели, когда она плескалась в ванночке на одной из фотографий из будущего… – Чейз?.. – ее голос был шепотом, едва слышным сквозь шум дождя. Не «инспектор Девино». Чейз. И в этом шепоте не было ни дразнящей игривости, ни страха. Была тревога. Настоящая, человеческая тревога. Такой он ее никогда не слышал. Этот шепот, это имя, произнесенное не как вызов, а как вопрос, обожгло его сильнее удара током. Он чувствовал ее пульс под пальцами, быстрый и испуганный. Видел, как капли дождя стекают по ее лицу, как слезы. Его Кармен… уставшая, спящая… их дочь… Видение нахлынуло с такой силой, что он едва не застонал. Его хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Кармен вырвалась. Легко, как всегда. Но ее движение было не таким грациозным, как обычно. Она отпрыгнула назад, к краю крыши, ее глаза все еще были прикованы к нему, полные непонимания и этого нового, глубокого беспокойства. – Что… что с тобой? – вырвалось у нее. Не «ты сегодня медлительный», не «плохо спал?». «Что с тобой?» Как будто она увидела что-то в нем. Ту трещину. Ту тоску по дому, которого у него никогда не было. Чейз стоял, тяжело дыша. Дождь хлестал его по лицу. Его рука, только что сжимавшая ее запястье, все еще чувствовала пульсацию ее крови. Он смотрел на нее – на вора, на свою навязчивую идею, на женщину, которая во сне искала его руку. Ярость все еще клокотала, но теперь она была смешана с чем-то невыносимо горьким и мучительным. С осознанием пропасти между тем, что он видел, и тем, что было здесь и сейчас. С осознанием того, что этот взгляд – полный тревоги и вопроса – был самым честным, что он когда-либо видел на ее лице. – Ты… – он начал, голос сорвался. Что он мог сказать? «Я видел наше будущее? Я видел нашу дочь?» Он звучал бы как сумасшедший. Да и был ли он им? – Ты не уйдешь от меня, Сандиего, – выдохнул он вместо этого, но в его голосе уже не было прежней слепой уверенности. Было упрямство, да. Но и тень чего-то другого. Обещания. Обещания не только поймать. Обещания… добраться. До чего-то большего. До той теплой квартиры. До того сна. До серо-фиолетовых глаз, унаследованных от нее. Кармен смотрела на него еще мгновение, ее лицо было тревожным под струями дождя. Потом, без привычной улыбки, без дерзкой реплики, она шагнула назад – и исчезла за краем крыши, растворившись в темноте и ливне, как призрак. Но на этот раз она оставила после себя не только разочарование и злость. Она оставила вопрос, висящий в промокшем воздухе. И чувство, что игра изменилась навсегда. Чейз стоял один на холодной, скользкой крыше. Дождь заливал его. В кармане пиджака, мокрого насквозь, он нащупал смятый бумажный цветок – крошечный, жалкий остаток того рая. Он сжал его в кулаке. Путь к тому будущему лежал не через тюремную решетку. Он лежал через нее. Через Кармен Сандиего. И он доберется. Не как охотник к добыче. А как заблудший – к единственному виденному им свету дома. Его упрямство, всегда горевшее ярким пламенем ненависти, теперь тлело другим огнем – надеждой, отчаянной и безумной. Надеждой, которая пугала его больше, чем любая неуловимая воровка. Но за которую он теперь будет цепляться с новой, всепоглощающей яростью. ... Дождь стих, оставив после себя сырую, зябкую мглу над крышами Пуатье. Чейз стоял на том же самом месте, где она исчезла, пальцы все еще сжимали мокрый бумажный цветок в кармане. Холод проникал сквозь промокший пиджак, но внутри горело. Не ярость прежних погонь – огонь иной, жгучий и незнакомый. Огонь знания. Знания того, что может быть. И боли от того, что этого нет. Он нашел ее снова. Не по сигналу радара, а по интуиции, обостренной до предела этой новой, всепоглощающей навязчивостью. Старый складской район, заброшенная часовенка, притулившаяся между громадами кирпичных зданий. Она сидела на каменных ступенях, подперши голову рукой, красное пальто темным пятном в предрассветных сумерках. Не пряталась. Словно ждала. Или просто слишком устала бежать. Чейз подошел медленно, шаги гулко отдавались в тишине. Она не вздрогнула, лишь подняла голову. Её серо-фиолетовые глаза, обычно столь живые и насмешливые, сейчас были огромными, темными от усталости и… настороженности. Не страха перед арестом. Настороженности перед ним. Перед тем незнакомцем, что смотрел на нее с крыши сквозь ливень, схватил ее запястье не с привычной злобой, а с какой-то неистовой, непонятной жаждой. Он остановился в шаге от нее. Не протянул руку для наручников. Не загородил путь. Просто стоял, тяжело дыша, его собственная усталость – не физическая, а душевная, глубокая, как пропасть – навалилась на плечи тяжелым грузом. Тишина висяла между ними, густая, напряженная, нарушаемая лишь далеким воем сирены и каплями воды, падающими с карниза. – Кармен… – его голос сорвался, хриплый, лишенный прежней командной резкости. Он даже не назвал ее Сандиего. Просто имя. Как в том будущем. Как жена. Он видел, как она едва заметно вздрогнула. – Скажи… — Он сделал паузу, собираясь с силами, с мыслями, которые крутились в голове с того самого момента, как он увидел спящую жену и дочь. Вопрос, который не имел никакого отношения к пропавшей вазе династии Мин или её планам. Вопрос, который вырвался из самой глубины его израненной видением души, окрашенный невыносимой горечью его настоящего одиночества и ослепительной сладостью украденного глотка другого мира. – …что ты думаешь о семье? Вопрос повис в воздухе, нелепый, неожиданный, как удар обухом. Кармен замерла. Вся ее поза, вся ее маска настороженной готовности к погоне или словесной дуэли – рассыпалась. Глаза, и без того огромные, стали еще шире, в них мелькнуло что-то дикое, ранимое, глубоко спрятанное. Она отпрянула назад, будто он ударил ее. Не физически – словом. Темой. Семья. Для Кармен Сандиего это слово было не теплом очага, а холодом казенных стен приюта. Было обманом и предательством под маской заботы в стенах VILE. Было лицом Тренер Брант – единственной, кто хоть отдаленно напоминал материнскую фигуру, пока та не приказала стереть ее с лица земли. Пока не доказала, что "семья" VILE – лишь инструмент, а люди в ней – расходный материал. Она смотрела на Чейза, и в ее взгляде была буря. Боль. Старая, зарубцевавшаяся, но никогда не заживавшая до конца рана сироты, преданной теми, кого она наивно считала близкими. Непонимание. Зачем он спрашивает? Что это за игра? И страх. Страх перед тем, что кто-то снова тронет эту больную точку, вскроет нарыв воспоминаний. Она открыла рот, вероятно, чтобы отшутиться, съязвить, спрятаться за привычную маску дерзкой воровки. Но слова не шли. Вид Чейза остановил ее. Он не дразнил. Не издевался. Он стоял перед ней, промокший, изможденный, с тенью той же немой боли в синих глазах, которые обычно горели лишь охотничьим азартом. В них была усталость глубже, чем после десятка бессонных ночей в погоне. И что-то еще… Незнакомое. Требующее не лжи, а правды. Маска треснула. – Семья… – ее голос прозвучал тихо, хрупко, как тонкий лед, готовый проломиться. Она отвернулась, уставившись куда-то в серую мглу между складами, ее плечи слегка содрогнулись под пальто. – Это то, во что ты веришь, пока не поймешь, что это ложь. — В ее интонации не было злобы. Была горечь. Глубокая, выстраданная. – Это люди, которые учат тебя всему… а потом пытаются убить.— Она сжала руки на коленях, суставы побелели. – Тренер Брант… она была…— Кармен резко оборвала себя, губы дрогнули. Говорить об этом вслух, ему – было все равно что рвать швы на незажившей ране. – Она была ближе всех к… к тому, что можно было назвать матерью. До того дня. — Она не стала уточнять. Он не знал эту историю. Не знал эту боль. Это предательство, перечеркнувшее само понятие доверия. – Семья – это иллюзия, инспектор. Красивая, опасная иллюзия. Которая больно бьет, когда разбивается. — Она замолчала, напряженно глотая воздух, стараясь вернуть себе контроль. Но плечи слегка подрагивали. Чейз слушал. Не перебивал. Не спорил. Он смотрел на ее согнутую спину, на белые костяшки пальцев, на эту мелкую дрожь, выдававшую невероятную уязвимость под броней красного пальто. Его собственная боль – боль одиночества в пустой квартире – вдруг показалась мелкой, эгоистичной рядом с этой бездонной пропастью сиротства и предательства, зиявшей в ней. Он видел ее бойцом, фантомом, неуловимой Кармен Сандиего. Но сейчас он видел ее. Девушку, у которой отняли все, что могло бы быть семьей. Которая выжила, но так и не узнала, что такое настоящий дом. Как та усталая женщина в его видении… как мать Амели… Без мысли, без плана, движимый внезапным, сокрушительным порывом, который смел все доводы и осторожность, Чейз шагнул вперед. Не для задержания. Не для угрозы. Он просто обхватил ее сзади, крепко, почти грубо, как человек, хватающийся за спасительную соломину в бурном море. Его руки сомкнулись на ее плечах, а затем, прежде чем она успела среагировать, скользнули ниже, обняв ее за талию, притягивая к себе спиной к своей груди. Это было не объятие любовника. Это было объятие человека, который только что осознал чудовищную глубину чужого одиночества и не выдержал его тяжести. Объятие, в котором смешались его собственная тоска по украденному будущему, острая жалость к ней и яростное, немое отрицание ее слов об иллюзии. Кармен замерла. Полностью. Абсолютно. Как статуя. Ее дыхание прервалось. Ни крика, ни попытки вырваться – только ошеломленное, ледяное оцепенение. Для нее, чьи последние "объятия" были либо ловушкой VILE, либо попыткой задержания, этот жест был немыслим. Чужой. Пугающий в своей необъяснимости и… человечности. Она чувствовала грубую ткань его мокрого пиджака на своей спине, его быстрое, тяжелое дыхание у себя над головой, силу его рук, сжимающих ее не для причинения боли, а словно пытающихся удержать что-то хрупкое от разрушения. Он… обнимал ее. Девино. Охотник. Человек, который только что спрашивал о семье, о самой больной ее ране. – Иллюзия… – его голос прозвучал прямо над ее ухом, глухой, сдавленный. В нем не было прежней уверенности, что он прав, а она – воплощение зла. Была тяжесть. И странное, новое чувство – ответственность? – Да. Наверное… Он не стал спорить. Не стал рассказывать о своем видении. Это было бы жестоко. Как показать голодному пир, до которого он никогда не дотронется. Его объятие длилось лишь несколько секунд – мгновение вечности в этой немой сцене. Он чувствовал, как она застыла, как напряглось каждое ее мускульное волокно, как будто ожидая удара. И это осознание – что его прикосновение вызывало не гнев, а страх – заставило его руки ослабнуть. Кармен вырвалась. Молниеносно, как кошка, отшатнувшись на несколько шагов, спина уперлась в холодный камень часовни. Ее глаза, огромные и темные, горели не гневом, а чистой, животной паникой и полнейшим непониманием. Руки ее дрожали. Она смотрела на него, как на призрака, как на что-то совершенно не укладывающееся в ее картину мира. – Уходи, Девино, – ее голос был низким, хрипловатым, срывающимся на высокой ноте. Не угроза. Мольба. Но в словах не было прежней силы. Была только сбивчивость, ужас от собственной уязвимости и этой немыслимой, нарушившей все правила близости. Он не ушел сразу. Стоял, глядя на нее, прижавшуюся к стене, на ее растерянное, испуганное лицо. Его собственные руки все еще чувствовали очертания ее талии, хрупкость под пальто. На этот раз он не чувствовал горечи поражения. Он чувствовал тяжесть камня на сердце – камня, который был одновременно и болью за нее, и краеугольным камнем новой, безумной цели. Добраться до нее. Не до воровки Сандиего. До Кармен. До той женщины, которая могла быть усталой матерью, чей образ он видел. До той, чье понятие семьи было отравлено предательством, и чья реакция на простое человеческое прикосновение была паникой. Его путь к теплой квартире в будущем лежал через эту боль. Через эту пропасть недоверия и страха. И его упрямство, перекованное в горниле видения, этого душераздирающего разговора и этого немого, шокировавшего их обоих объятия, уже не горело ненавистью. Оно тлело титанической, почти безнадежной надеждой. Надеждой, что он сможет стать для нее тем, чего у нее никогда не было. Не тюремщиком. А тем, кто даст ей понять, что семья – это не обязательно ложь. Что она может быть теплом, усталостью, детским смехом и шелковистыми волосами маленькой девочки с ее глазами. И что прикосновение может быть не ловушкой, а… убежищем. Он разжал кулак. Мокрый бумажный цветок был безнадежно помят. Но Чейз не выбросил его. Он аккуратно расправил смятые лепестки и сунул обратно в карман, к сердцу. Доказательство. И обет. Обет пробиться сквозь ее стены страха к тому будущему, где объятия не заставляли бы ее замирать в ужасе.