В квартире пахло вишней, пылью и ею. ❤️ (R-18) (Тайный роман)

Квартира в Пуатье пропиталась вишней и порохом — духи Кармен, дерзкие и сладкие, въелись в грубую ткань штор, в потертый бархат дивана, даже в шершавые страницы его служебных отчётов ACME. Чейз Девино швырнул пиджак на спинку кресла, резким движением запрокинул голову, и мятный леденец щёлкнул о зубы. "Абсурд," — прошипел он, уставившись на зубную щётку в стакане у раковины. Розовая, чуть растрёпанная щетинка. Совершенно не его. Кармен оставила её три недели назад, словно невидимую метку, выжженную на его быту: "Я здесь живу, дышу твоим воздухом, сплю в твоей постели, а завтра унесу Рубенса из-под твоего благородного носа". Он рухнул на диван, втягивая воздух ноздрями до боли. Этот запах сводил с ума. Не духи — она сама. Смесь пота после ночной погони, дорогого мыла с нотками сандала и чего-то острого, животного, как удар ниже пояса. Всплыла память: прошлый раз, здесь же, она вырвала у него наручники, щёлкнула холодной скобой на его запястье с ошеломляющей ловкостью, а потом оседлала его, грубо расстегивая пуговицы рубашки. "Для настоящего ареста не хватает решимости, инспектор?" — дразнил её шепот, пока губы Кармен приникали к его рту, не целуя, а словно пытаясь высосать душу. Он впился пальцами в её упругие бёдра, чувствуя под тонкой кожей дрожь напряженных мышц. Кожа — тёплая, чуть липкая от дождя, хлеставшего за окном. Абсурд: он мог заламывать ей руки до хруста, кусать её полные губы до крови, но удержать не мог. Никогда. Она растворялась, как дым. Сцена в наручниках вспыхнула в памяти с обжигающей яркостью. Он прижал её к стене в тесной прихожей, створка шкафа врезалась в спину. Наручники холодно щёлкнули на её левом запястье. — Сдавайся, Сандиего, — он хрипел, пытаясь нащупать вторым кольцом трубу радиатора. Она рассмеялась — хрипло, по-кошачьи: — Чейз, милый... Ты же знаешь, я не люблю холодный металл. Её свободная правая рука молнией юркнула в расстегнутую ширинку его брюк. Горячая ладонь скользнула по напряженному животу, ниже, уверенно обхватывая его уже готовую, пульсирующую плоть. Он ахнул, судорогой выгнувшись, забыв про наручники, про радиатор, про все на свете. Металл брякнул о пол. Она не убежала. Она опустилась на колени на холодный линолеум, притянула его к себе за ремень, и он вошёл в её влажный, обжигающий рот резко, до самого горла. Губы туго обхватили его, язык скользил по вздувшемуся стволу с неистовой настойчивостью, слюна стекала каплями на полированные носки его ботинок. Чейз ухватился за её густые, пахнущие дождем и дымом волосы, сжимая их в кулаке, и двинул бёдрами вперёд, глубже, теряя контроль. Кармен закашлялась, подавившись, но не отстранилась. Слезы выступили на её глазах, когда она взглянула на него снизу вверх: в этом взгляде не было триумфа злодейки, только вызов и какая-то девчачья жажда, смешанная с болью. Он кончил ей в горло, чувствуя, как её челюсть сводит судорогой под его руками. Она сглотнула, не отводя глаз, потом вытерла подбородок рукавом его же мятой рубашки. — Вот видишь, — она поднялась, поправляя воротник с вызывающей небрежностью. — Можешь трахать меня как угодно... Но арестовать? Никогда. Сердце его колотилось как бешеный мотор. Не от злости — от дикого, запретного восторга. От её наглости, от сладковато-горького привкуса её кожи на губах, от вишнёвого шлейфа, смешавшегося с запахом их тел. Теперь он сидел один. Вишня и порох висели в воздухе незримой, но неразрывной сетью. Он хотел её арестовать. Искренне. Мечтал защелкнуть сталь на её тонких, но сильных запястьях и сдать в архив ACME как закрытое дело. Но как арестуешь ту, чей запах впился в твои простыни глубже любой улики? Ту, что оставила розовую щетку в стакане, как перчатку, брошенную в лицо? Ту, что в прошлый раз взвизгнула и замерла, когда он слишком грубо сжал её бёдра, и в её глазах мелькнула настоящая боль, но она не ушла, а притянула его к себе сильнее... Кармен не злодейка. Она — наваждение. Грабительница, таскающая шедевры из частных коллекций и подбрасывающая их обратно в музеи под носом у охраны. Девчонка, которая боится слова "люблю" как пули, но целует так, будто хочет выжечь его душу дотла. Его душу. Он встал, подошёл к окну. Пуатье спал под пепельным небом. Где-то там, в этой спящем городе, она кралась по мокрым крышам в своём алом пальто, выслеживая тех, кого называла "настоящими чудовищами". VILE... Мираж? Выдумка оправданий? Возможно. Но она верила. И ради этой веры рисковала шеей, приходила к нему, позволяла впиваться зубами в шею, слушать его хриплый шепот: "Сдайся, сдайся..." — зная, что он никогда не доведет арест до конца. Зная, что под гневом и долгом клокочет что-то иное, темное и сладкое, как вишня. Его телефон загудел на столе, резко разрывая тишину. ACME. Новое дело. Новое преступление. Чейз вздохнул, глубоко и устало, сунул в карман пачку мятных леденцов. Он пойдёт. Снова. Потому что арестовать её — единственная цель, придающая смысл его бумажной рутине. Потому что её вишнёвый яд въелся в его кожу глубже татуировки. Потому что где-то в этом мире, под тем же небом, она уже ждала его погони... и его рук на своей талии в пылу погони, которая всегда оборачивалась иной схваткой. Абсурд? Да. Но это был единственный абсурд, который имел для него смысл. Квартира пахла пылью, вишней и ею — навязчиво, невыносимо, навеки.