Пойманная птица. ❤️ (Тайный роман)

Тюремный блок встретил их ледяным дыханием. Зак и Айви, облаченные в нелепо большие форму охранников, крались по сырому коридору максимально тихо, что для Зака с его вечной неуклюжестью было подвигом. Айви шла впереди, ее рыжие волосы, спрятанные под кепкой, выбивались влажными прядями на лоб, а взгляд, обычно спокойный и расчетливый, метался по камерам, выискивая номер 37. Зак нервно постукивал пальцами по поддельному бейджу, украденному час назад из раздевалки. — Вот, — прошептала Айви, останавливаясь у тяжелой двери с глазком. Она быстро ввела код, скомпонованный Игроком из перехваченных данных охраны. Замок щелкнул с металлической сухостью. Кармен сидела на узкой койке, спиной к стене, ноги поджаты. Она не спала. В тусклом свете аварийной лампы над дверью ее фигура казалась хрупкой, почти невесомой в серой робе, но напряжение в плечах, готовность к действию выдали бывшую лучшую ученицу VILE. даже сейчас. Услышав скрип двери, она подняла голову, мгновенно анализируя угрозу. Увидев знакомые черты под козырьками фуражек, ее глаза расширились от неподдельного шока. — Айви? Зак? — ее шепот был резким, почти шипением. Она вскочила, отступая вглубь камеры, к холодной стене. — Вы с ума сошли?! Что вы здесь делаете? — Вытаскиваем тебя, Карм! — Зак, забыв про осторожность, шагнул вперед, широко улыбаясь. Он гордо потряс связкой ключей, свисавшей с пояса. — Игрок слил расписание смен, Айви подделала карты доступа, а я... э-э... отвлек охрану пончиками! Классика! Айви толкнула брата локтем в бок, заставив его охнуть. — Тише, балда! — она бросила быстрый взгляд в коридор, прежде чем плотнее прикрыть дверь. Потом повернулась к Кармен, ее зеленые глаза, обычно такие спокойные, горели решимостью. — Мы не могли оставить тебя тут, Карм. VILE активизируется и наводит шорох в Европе. Тебе нужна свобода. Сейчас. Пока они не перевели тебя в сектор повышенной безопасности. У нас есть пять минут до смены караула. Идем. Она протянула руку, ожидая, что Кармен шагнет к ним без колебаний. Но Кармен осталась на месте. Ее лицо, усталое от недосыпа и тусклого света, было непроницаемо. Лишь легкое подрагивание пальцев, сжатых в кулаки, выдавало внутреннюю бурю. — Нет, — сказала она тихо, но с такой силой, что близнецы замерли. — Я не уйду. — Что?! — Зак аж подпрыгнул, размахивая руками. — Карм, ты что, тюремную баланду полюбила? Или воздух тут нравится? Пахнет же... — он сморщил нос, — ...отчаянием и дезинфекцией! — Зак, — предупредительно произнесла Айви, не сводя глаз с Кармен. Она видела то, что не замечал ее брат: не страх, не отчаяние, а что-то иное, глубоко спрятанное, светившееся в глазах их подруги. — Карм, объясни. В чем дело? Ты боишься подставить нас? Не волнуйся, план продуман... — План? — Кармен усмехнулась, но в звуке не было веселья. Она отвернулась, подошла к решетке на крошечном окне, впуская слабый лучик уличного света. Он выхватил тонкую линию ее челюсти, тень длинных ресниц. — У меня есть план. Здесь. И он не включает побег в ближайшие пять минут. Зак застонал, схватившись за голову. — Но... но почему?! Мы тут рискуем шеями! Айви чуть не попала под грузовик, когда перехватывала фургон с этой формой! Игрок не спит третьи сутки, взламывая их сети! Мы все для тебя! А ты... — он развел руками в полном недоумении. — Потому что это не просто тюрьма, Зак, — голос Кармен прозвучал приглушенно, словно она говорила больше сама с собой, глядя на полоску света на грязном полу. — Это... шахматная доска. И я — пешка, которую нужно поставить на нужное место. Если я сбегу сейчас, VILE уйдет в тень глубже. АСМЕ потеряет единственную ниточку к ним. Я должна остаться. Пока мое присутствие здесь... держит все нити натянутыми. Айви молчала. Она не спускала глаз с Кармен, с ее позы — прямая спина, но опущенные плечи, с того, как пальцы девушки бессознательно сжали холодный металл решетки. И вдруг, как вспышка, в сознании Айви сложились пазлы. Все эти месяцы. Напряжение Кармен при упоминании имени Чейза Девино. Ее странная непоследовательность, когда речь заходила о побеге из предыдущих ловушек, устроенных именно им. Ее рискованная игра у решетки камеры... Не ради вызова. Ради него. Ради этих редких, краденых мгновений контакта в мире, где они были по разные стороны баррикад. — Карм... — Айви сделала осторожный шаг вперед, ее голос стал мягким, почти нежным. Она отбросила фуражку, позволив рыжим волосам рассыпаться по плечам. — Это не только про VILE или ACMe, правда? Это... про него. Про Девино. Кармен вздрогнула так сильно, словно Айви ударила ее. Она резко обернулась, глаза — огромные, уязвимые, полные внезапной паники и чего-то еще — стыда? Растерянности? — встретились с зеленым, понимающим взглядом Айви. — Нет, — попыталась она возразить, но голос дрогнул, выдавая ложь. — Это стратегия... Он ключ к... — Он ключ к твоему сердцу, — тихо закончила за нее Айви. Она подошла вплотную, забыв про осторожность, про время. Зак замер, его рот приоткрылся от изумления. — Ты влюбилась в него, Карм. В того, кто тебя поймал. Кто посадил за решетку. И ты не хочешь бежать... потому что бегство — это конец. Конец этой... безумной игре между вами. Конец надежде, что что-то может измениться. Даже здесь, за решеткой, ты ближе к нему, чем на свободе без него. Тишина в камере стала густой, звонкой. Кармен отступила на шаг, спина ее уперлась в холодную стену. Она закрыла глаза, словно пытаясь собраться, отогнать нахлынувшую волну чувств. Когда она снова открыла их, в них стояли слезы — редкие, незнакомые для всегда собранной Кармен Сандиего. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони, но признание уже повисло в воздухе. — Мне... двадцать лет, Айви, — прошептала она, и в ее голосе звучала растерянность юности, впервые столкнувшейся с всепоглощающим, неконтролируемым чувством. — Я выросла среди лжи, краж, расчетливых манипуляций VILE. Я знаю дюжину языков, могу обезвредить лазерную сеть голыми руками, украсть картину из-под носа у вооруженной охраны... Но этого... Этого я не знала. Не ожидала. Не учили меня в Академии тому, что сердце может биться так бешено от одного взгляда. От одного прикосновения, даже сквозь решетку. От его голоса, даже когда он говорит, что закроет меня здесь навсегда . — Она сжала кулаки, глядя на друзей с мольбой о понимании. — Он думает, что поймал преступницу. А поймал... просто девчонку, которая не знает, что с этим делать. Которая боится, что побег... убьет это чувство. Или подтвердит, что для него я всегда только враг. Ведь ему тридцать пять. Он агент до мозга костей. У него свои принципы, свой мир... в котором мне нет места. Разве что за этими прутьями. Зак тихо присвистнул, наконец осознав масштаб катастрофы. Айви подошла и обняла Кармен. Это был крепкий, почти материнский объятие, полное принятия и бесконечной грусти за подругу. — Ох, Карм, — вздохнула Айви, гладя ее по спине. — Он запер не столько тебя, сколько твое сердце. И ключ... только у него. — Она отстранилась, держа Кармен за плечи, смотря прямо в ее влажные глаза. — Но помни, кто ты. Ты Кармен Сандиего. Ты не та, кто сдается. Даже в любви. Если это твой выбор — остаться... оставайся. Играй свою игру. Но знай: мы рядом. Всегда. Как только скажешь — мы вытащим тебя отсюда. Даже если придется выносить стены. Поняла? Кармен кивнула, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. В этот момент в коридоре раздались тяжелые шаги и грубые голоса — смена караула приближалась. — Вам пора, — быстро прошептала Кармен, отстраняясь и вытирая лицо. Маска невозмутимости уже возвращалась на место, но в глазах еще светилась благодарность и та боль, которую она только что обнажила. — И... спасибо. За все. И за то, что поняли. Айви кивнула, резко натянув фуражку. Она толкнула все еще ошеломленного Зака к двери. — Держись, Карм, — бросила она на прощание, прежде чем выскользнуть в коридор, уводя брата за собой. Дверь камеры мягко захлопнулась. Кармен осталась одна, прислонившись лбом к холодной решетке. Шаги близнецов затихли вдалеке. А в груди, под грубой тканью тюремной робы, бешено стучало ее сердце — пленник не каменных стен, а собственных, впервые обретенных и таких мучительных чувств к человеку, для которого она была лишь добычей в ловушке. Но теперь она знала: ловушка эта была обоюдной. И ее побег зависел не от Айви и Зака, а от ключа, спрятанного в сердце Чейза Девино. ... Комната для семейных посещений была жалкой пародией на уют. Выцветшие занавески, пластиковый стол, два стула и узкая койка, застеленная грубым, застиранным одеялом. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязное окно с решеткой, пылил в воздухе, выхватывая частицы пыли и… лепестки увядшей розы, валявшейся на полу – возможно, подарок от какого-то сентиментального заключенного. Запах был специфический: дезинфекция, старость и едва уловимый шлейф дешевого одеколона, которым пытались заглушить тюремные ароматы. Кармен сидела на краю койки, босые ноги касались холодного линолеума. Она только что пришла сюда по неожиданному вызову – Чейз использовал формальный предлог "дополнительного допроса". Но вместо протоколов на столе лежали два бумажных стаканчика с кофе, еще теплые. Они только что… были близки. Страстно, почти отчаянно, как всегда, когда удавалось украсть эти редкие минуты в серой тюремной рутине. Телесная память еще пульсировала в ней – жар его прикосновений, глубина его вхождений, его сдавленные стоны в ее волосах. Он лежал рядом сейчас, полуодетый, его рубашка расстегнута, открывая сильную грудь, залитую светом и тенями. Его рука тяжело лежала на ее бедре, большой палец бессознательно водил по коже круги. Его дыхание выравнивалось, лицо, обычно напряженное в вечной готовности к схватке, было расслаблено, почти мирно. В его глазах, когда он смотрел на потолок, не было привычной охотничьей остроты, а лишь усталое удовлетворение и… что-то еще. Что-то мягкое. Незнакомое. Сердце Кармен сжалось от приступа такой нежности и такой надежды, что стало трудно дышать. Может быть… Может быть, после всего – погонь, схваток, решеток, этих жарких, запретных встреч – может быть, для него это тоже стало чем-то большим? Больше, чем просто игра кошки с мышкой? Больше, чем удовлетворение физического влечения к опасной злодейке? Она наблюдала за ним – за линией его челюсти, за медленным движением его груди при дыхании, за тем, как его пальцы чуть сильнее сжали ее бедро. Этот момент тишины, этой странной, хрупкой близости после бури чувств, казался ей священным. Искренним. Настоящим. Она не смогла сдержаться. Слова вырвались тихим, но отчетливым шепотом, нарушив тишину комнаты, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда: — Я люблю тебя, Чейз. Он замер. Совершенно. Движение пальца на ее коже остановилось. Даже дыхание, казалось, прервалось на секунду. Затем он медленно, очень медленно повернул голову на подушке. Его глаза, еще секунду назад полузакрытые, мягкие, теперь широко открылись. В них не было гнева или привычной насмешки. Было чистое, немое, абсолютное недоумение. Как будто она сказала что-то на неизвестном ему языке. Он смотрел на нее так, словно видел впервые. — Что? — Он произнес это тихо, хрипло, словно горло ему перехватило. Его брови сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. Кармен почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки – не от страха, а от нарастающей паники. Его реакция была не той, на которую она подсознательно надеялась. Не смущенной улыбкой, не ответным признанием, даже не мягким взглядом. Это была растерянность чистой воды, граничащая с испугом. Она повторила, чуть громче, вкладывая в слова всю свою уязвимость, всю надежду, накопленную за месяцы этой изматывающей игры: — Я люблю тебя. Я... Я просто люблю тебя. Чейз резко сел на койке. Пружины жалобно заскрипели. Он отвернулся от нее, провел рукой по лицу, по коротко остриженным волосам, снова по лицу. Его плечи напряглись. Он выглядел так, будто его только что оглушили. Эмоции, обычно такие бурные и немедленно выражаемые – гнев, страсть, решимость – теперь бушевали внутри него, но не находили выхода, оставляя его неуклюжим и потерянным. Он встал, резким, порывистым движением, и начал застегивать рубашку. Пальцы его дрожали, путались в пуговицах. — Не надо, Кармен, — его голос звучал резко, но в этой резкости не было силы, только защита. Защита от чего-то, что его пугало. — Не надо этого. Не надо… этого. Он повернулся к ней, наконец. Его лицо было напряжено, глаза метались, избегая ее прямого взгляда. В них читалась паника человека, загнанного в угол неожиданным признанием. Горячность его натуры, привыкшей к действию – схватить, преследовать, обладать – здесь была бесполезна. Что делать с любовью? С якобы искренностью врага? Это ломало все его представления о них, о ней, о себе самом. — Это… это просто еще одна твоя игра, — он произнес это с усилием, как будто убеждая в первую очередь себя. Его голос приобрел натужную твердость, ту самую, которую он использовал на допросах. — Ты хочешь меня сломить. Сбить с толку. Ты знаешь, что физически… что это… — он махнул рукой в сторону еще теплой койки, — …на меня действует. Вот ты и поднимаешь ставки. Эмоциональный шантаж. Твоя старая добрая тактика, да? — Он попытался вставить в голос сарказм, но получилось неубедительно, жалко. Он сам не верил в то, что говорил, но цеплялся за эту версию как за спасательный круг. Кармен смотрела на него, не двигаясь. Вся ее надежда, весь теплый свет, что горел в ней минуту назад, угасал, сменяясь ледяной волной разочарования и боли. Она видела его растерянность, его страх перед ее чувством. Видела, как он прячется за маску циничного агента, потому что не знает, как быть просто Чейзом, человеком, который, возможно, тоже что-то чувствует, но боится в этом признаться даже самому себе. Ее признание не обрадовало его. Оно напугало его. До глубины души. — Так вот что это было для тебя? — ее голос был тихим, но резал, как лезвие. В нем не было упрека, только горечь полного понимания. Она поднялась с койки, ее движения были медленными, как у человека, получившего рану. Она не стала поправлять сбившуюся рубашку. — Просто… тактика? Физиология? Очередной раунд в нашей бесконечной игре "кто кого перехитрит"? — Она стояла перед ним, хрупкая и невероятно сильная в своей обнаженной уязвимости. — Тогда я недооценила твою… проницательность, инспектор Девино. Чейз сглотнул. Он видел боль в ее глазах – ту самую боль, которую он нанес, защищаясь. Он видел, как рухнули ее надежды. И это причиняло ему почти физическую боль. Он хотел что-то сказать. Объяснить? Извиниться? Но слова застревали в горле. Его горячая, импульсивная натура требовала действия, но какое действие могло исправить это? Он не был жестоким. Он просто… растерялся. До ужаса. — Кармен… — он начал, но голос сорвался. — Сессия допроса окончена, Девино? — Она произнесла это ледяным тоном, отводя взгляд к зарешеченному окну. Ее поза говорила о полном отчуждении. — Я полагаю, ты получил все необходимые… данные для своего отчета. Ее слова были пощечиной. Чейз вздрогнул, как от удара. Он сжал кулаки, потом резко разжал. Его лицо покраснело от смеси стыда, гнева на себя и той самой растерянности, которая его парализовала. Он кивнул, резко, почти механически. — Да. Окончена. — Он бросил последний взгляд на нее – на ее профиль, на сжатые губы, на ту боль, которую он невольно причинил. Он хотел прикоснуться. Извиниться. Сказать… что? Он не знал что. Его эмоциональный компас сломался. Спасение было только в бегстве. В возвращении к знакомой роли охотника, где все было просто: цель, преследование, поимка. Где не было места этим дурацким, разрушительным чувствам. Он резко повернулся, схватил свой пиджак, висевший на спинке стула, и направился к двери. Его шаги были тяжелыми, неуверенными. Он не оглядывался. Дверь открылась и захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. Кармен осталась стоять посреди жалкой комнаты для семейных встреч. Кофе в стаканчиках остывал. Запах их близости еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и отчаяния. Она медленно опустилась на колени, потом села на холодный пол, прислонившись спиной к койке. Она обхватила колени руками, пытаясь сдержать дрожь. Не от холода. От ледяного вакуума, образовавшегося внутри. Он не поверил. Он не захотел поверить. Он предпочел списать ее самое искреннее чувство на очередную хитрость воровки. Слезы, горячие и соленые, наконец прорвались, беззвучно катясь по щекам и падая на грубую ткань тюремной робы. Она плакала не только из-за его отвержения, но и из-за краха иллюзии, что между ними возможно что-то настоящее. Что за решетками, играми и страстью может скрываться что-то большее. Теперь она знала: для Чейза Девино она навсегда останется лишь Кармен Сандиего – воровкой, злодейкой, добычей в ловушке. А ее сердце… ее сердце было лишь еще одним трофеем, который он не знал, как принять, и потому отбросил прочь. Комната для "семейных встреч" вдруг показалась самой жестокой насмешкой во всей этой тюрьме. ... Крохотная квартирка Чейза Девино в Пуатье была такой же аскетичной, как и его служебный кабинет. Минимум мебели – потертый кожзамом диван, дешевый журнальный столик, заваленный папками с грифом "Совершенно секретно", книжная полка с уголовными кодексами и справочниками по криминалистике. Воздух был густым и спертым – смесь табачного дыма, старой пыли и резкого аромата дешевого виски. Чейз сидел на диване, откинув голову на жесткую спинку. Он не снимал мятую рубашку, галстук был скомкан и валялся на полу рядом с пустым патронташем. В одной руке он сжимал тяжелый стакан с остатками янтарной жидкости, в другой – дымящуюся сигарету. Пепел длинной трубкой вот-вот должен был упасть на уже испещренную ожогами поверхность столика. Голова раскалывалась – адская смесь недосыпа, перегара и мыслей, которые крутились, как бешеные осы, не давая покоя. Затылок ныл, виски пульсировали в такт его хаотичному сердцебиению. Перед его внутренним взором снова и снова возникало её лицо. Кармен. В комнате для "семейных" встреч. Не вульгарная соблазнительница, не дерзкая воровка, бросающая вызов. А уязвимая. Глаза, широко открытые, серо-фиолетовые, полные… чего? Надежды? Искренности? Или такого мастерского расчета, что он, опытный агент, был обманут как последний простак? "Я люблю тебя, Чейз." — ее шепот эхом отдавался в его черепе, громче, чем грохот тюремных дверей. Он снова увидел себя: как он замер, как будто его ударили током. Как его мозг, обычно такой быстрый в оценке угроз и разработке тактик, просто… отключился. Заполнился белым шумом паники. И его реакция… Боже, его реакция! Он зарычал, зашипел, как загнанный зверь, начал застегивать рубашку дрожащими пальцами, бряцая пуговицами. Он обвинил ее в игре, в шантаже, в коварной тактике – во всем, во что мог ухватиться, лишь бы не признать страшную, нелепую, невозможную правду, которая горела в ее глазах. — Идиот, — хрипло проскрипел он себе, затягиваясь сигаретой так глубоко, что закашлялся. Дым клубами вырвался изо рта и ноздрей, затуманивая и без того мутное зрение. — Полный, законченный, тупой идиот. Он допил остатки виски. Жидкость обожгла горло, но не принесла желанного забвения, лишь усилила горечь во рту и тяжесть в голове. Он налил еще. Рука дрожала, бутылка звякнула о край стакана. Почему он так поступил? Страх. Чистейший, животный страх. Страх перед этим чувством. Перед ее чувством. Любовь? К нему? Чейз Девино, 35 лет, вся жизнь – погони, засады, перестрелки, допросы, бескомпромиссная борьба со злом. Его мир был черно-белым: закон и преступление, добро и зло, охотник и добыча. Кармен Сандиего была самой яркой, самой опасной, самой желанной добычей в его карьере. И вдруг эта добыча… любит его? Это ломало все. Стирало границы. Ставило под сомнение все его принципы, всю его жизнь. Он знал одно с леденящей душу ясностью: он тоже любил ее. Любил эту чертову воровку с ее острым умом, дерзкой улыбкой, неуловимостью призрака и жаром, который она разжигала в нем одним взглядом. Любил ее смелость, ее парадоксы, даже ее способность выводить его из себя. Любил, несмотря на решетки, на обвинительные статьи, на то, что она была воплощением всего, против чего он боролся. Это чувство жило в нем давно, глухо тлея под пеплом профессиональной ненависти и физического влечения, но он отчаянно тушил его, отрицал, прятал за грубостью и цинизмом. Ее признание вытащило это чувство на свет, ослепительно яркое и пугающее. И что ему теперь с этим делать? Этот вопрос бился в его воспаленном мозгу, как птица о стекло. Он закрыл глаза, и перед ним, сквозь пелену дыма и головной боли, возникли картины. Абсурдные, сладкие, мучительные картины. Он видит Кармен. Не в серой робе и не в красном пальто, а в чем-то легком, светлом. Она смеется, по-настоящему, без вызова, а счастливо. Они не в тюрьме, а в каком-то маленьком домике с садом. Солнце. Тишина. Никаких погонь. Никаких ACME. Просто… они. Он подходит к ней, обнимает, чувствует запах ее волос – не пороха и вишни, а просто… ее. Она поворачивается, и в ее глазах та же любовь, что была в комнате для встреч, но теперь без страха, без решеток. А потом… потом он видит маленькую девочку. С ее дерзкими серо-фиолетовыми глазами и его упрямым подбородком. Бегает по полю, смеется... Чейз резко открыл глаза, как от пощечины. Стакан чуть не выпал из ослабевшей руки. Сердце бешено колотилось. Он провел ладонью по лицу, чувствуя щетину и липкую испарину. Бред. Чистой воды бред! Глупость несусветная! Он – Чейз Девино, старший агент АСМЕ – и Кармен Сандиего, международная преступница? Семья? Дети? Это было невозможно. Нелепо. Опасно до безумия. — Манипуляция, — прохрипел он в пустоту комнаты, пытаясь вцепиться в эту мысль, как в якорь. — Конечно же, манипуляция. Она же Кармен Сандиего! Мастер обмана, психологических игр. Она видела, что физически он уязвим перед ней, вот и решила ударить по последнему бастиону – по чувствам. Расколоть его изнутри. Заставить усомниться в себе, в своем долге. Ослабить бдительность. Это гениально, черт возьми! И он, дурак, чуть не купился на эту детскую искренность взгляда. Он с силой потушил сигарету о переполненную пепельницу, размазывая пепел по пластику. Но даже пытаясь убедить себя в ее коварстве, он не мог выкинуть из головы ее лицо в тот момент. Ту боль, которая мелькнула в ее глазах, когда он назвал ее признание тактикой. Ту абсолютную, оголенную уязвимость, которую невозможно подделать. Она ведь тоже была всего лишь… человеком? Двадцатилетней девчонкой, запутавшейся в своих первых по-настоящему сильных чувствах к тому, кто должен был быть врагом? — Черт возьми! — Чейз швырнул стакан в стену. Стекло разбилось с громким звоном, виски брызнуло по обоям темными пятнами. Он вскочил, зашатавшись от резкого движения и алкоголя. Голова закружилась, боль усилилась. Он уперся руками в стену над разбитым стеклом, тяжело дыша. В ушах стоял звон. Он понятия не имел, что правда. Было ли ее признание ложью, чтобы сломать его? Или самой страшной правдой, которая могла разрушить их обоих? Он знал только, что любит ее. Что эта любовь была кошмаром и благословением одновременно. И что он, Чейз Девино, привыкший к действию, к ясным целям и силовым решениям, был абсолютно беспомощен перед этой стихией. Он стоял, пригвожденный к стене своей квартиры в Пуатье не столько виски и недосыпом, сколько неразрешимостью собственных чувств и леденящим страхом перед будущим, которое теперь виделось ему либо адом предательства, либо невозможной, запретной сказкой. И оба варианта пугали его до глубины души. ... Комната для семейных встреч казалась еще более унылой и холодной, чем обычно. Чейз Девино вошел, привычно проверяя замок за собой, с привычным чувством предвкушения и внутреннего напряжения, всегда сопровождавшим эти встречи. Он ожидал увидеть Кармен у окна, или сидящей на краю койки с ее фирменной вызывающей полуулыбкой, готовой к их очередному опасному танцу страсти и противостояния. Вместо этого он замер на пороге. Кармен сидела на самом краю жесткого дивана, спиной к двери, скорчившись в неестественной позе. Она не обернулась на его вход. Плечи ее были напряжены до каменной твердости, голова опущена так низко, что длинные мокрые пряди волос (она явно только из душа) скрывали лицо. Казалось, она пыталась стать как можно меньше, невидимой. В воздухе висела не тишина ожидания, а тяжелая, гнетущая тишина отчаяния. — Кармен? — Чейз произнес ее имя, и даже сам удивился непривычной мягкости, почти неуверенности в своем голосе. Он сделал шаг вперед. Обычно в этот момент она уже поворачивалась, встречая его взглядом – вызовом, насмешкой, обещанием. Сейчас – ничего. Только сжавшийся комок в серой робе. Он подошел ближе, инстинктивно протянув руку, чтобы коснуться ее плеча, как делал всегда перед тем, как начать их ритуал. Его пальцы не успели дотронуться до грубой ткани. — Не трогай меня! Ее голос был хриплым, сдавленным, как крик сквозь тряпку. Она резко дернулась всем телом, отодвигаясь по дивану, словно его прикосновение было раскаленным железом. Она наконец подняла голову. Чейз почувствовал, как что-то холодное сжалось у него внутри. Ее лицо… Оно было бледным до синевы под глазами. Глаза, обычно такие яркие и полные жизни, теперь были огромными, запавшими, окруженными темными кругами. В них не было вызова. Не было огня. Была пустота, перемешанная с таким глубоким, животным страданием, что ему стало физически не по себе. И слезы. Не кричащие, не истеричные, а тихие, непрерывные, катившиеся по щекам и падающие на ее сцепленные на коленях руки. Руки сжимались в кулаки так, что костяшки побелели. — Кармен… — Чейз опустился на одно колено перед диваном, пытаясь поймать ее взгляд, который она упорно отводила в сторону, в угол комнаты. Его профессиональная подозрительность мгновенно уступила место гораздо более примитивному и страшному чувству – панике. Что-то случилось. Что-то ужасное. — Что… что произошло? Говори. Кто-то тебя…? — Он не мог договорить, но мысль о физическом насилии, о расправе сокамерниц, ударила его, как молот. Он знал, на что способны эти женщины. Она резко покачала головой, но это был жест отчаяния, а не отрицания. Слезы текли быстрее. Ее губы дрожали, она пыталась их сжать, но это не помогало. — Уйди, — прошептала она, голос срываясь на хрип. — Просто… уйди. Пожалуйста. — Я не уйду, пока ты не скажешь мне, что случилось! — Чейз не кричал, но его голос звучал с непривычной для него самого твердостью, смешанной с тревогой. Он видел ее сильной. Видел ее дерзкой. Видел ее уязвимой в моменты близости. Но такой… сломленной, уничтоженной изнутри – никогда. Это пугало его больше любой засады. — Кармен, посмотри на меня. Кто? Что они сделали? Она снова замотала головой, на этот раз яростнее. И вдруг слова вырвались из нее, как рвота, полные горечи, стыда и невыносимой боли: — Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! Я не твоя шлюха! Не твоя подстилка! Не вещь, которую можно трогать, когда вздумается! Не твоя игрушка для секса! Каждое слово било Чейза по лицу, как пощечина. Он отпрянул, словно физически получив удар. В его глазах мелькнуло сначала непонимание, затем – ослепительная вспышка гнева (на кого? На нее? На ситуацию?), которая тут же погасла, сменившись ледяным ужасом и… стыдом. Ее слова, ее слезы, ее вид… Все это кричало о каком-то глубочайшем унижении, в котором он, сам того не желая, оказался соучастником. Мысли о сексе, о страсти, о привычной игре испарились без следа, оставив лишь щемящую потребность понять и… помочь. — Я… Я никогда не думал о тебе так, — прозвучало глупо, слабо. Он знал, что это неправда. Или не вся правда. Его влечение к ней было животным, примитивным, он использовал ее тело как арену для выплеска своих эмоций – гнева, страсти, власти. Но видеть ее страдающей из-за этого… Это было за гранью. — Кармен, прости… Я… Я не хотел… — Он запнулся, понимая нелепость оправданий. Он не знал, что именно произошло, но знал, что его поведение, его жажда обладать ею даже в этих стенах, создали почву для того кошмара, следы которого он видел сейчас на ее лице. Он осторожно, с бесконечной неловкостью человека, совершенно не умеющего утешать, протянул руку. Не к ее телу, а к ее сцепленным, дрожащим рукам на коленях. Он просто накрыл их сверху своей большой, сильной ладонью. Не сжимая. Просто… прикрывая. Предлагая опору. Или просто свидетельствуя о своем присутствии. Кармен вздрогнула от прикосновения, но на этот раз не отдернула рук. Она просто сильнее сжала кулаки под его ладонью, и ее плечи затряслись от новых, беззвучных рыданий. Она не смотрела на него. Она просто плакала. Плакала против своей воли, от стыда, от боли, от унижения, которое не могла высказать словами, и которое было так тесно переплетено с его именем, с его присутствием в ее жизни. Чейз оставался на коленях перед ней. Его голова была пуста от мыслей, кроме одной: он должен был быть здесь. Он не знал, как помочь. Не знал, как смыть этот ужас с ее души. Он только знал, что не может уйти. Не может оставить ее одну в этом состоянии. Его собственная растерянность, его чувство вины (он чувствовал себя виноватым, хотя и не понимал до конца в чем) были оглушительны. Но сильнее было другое – щемящая, незнакомая нежность и жгучее желание защитить ее. От всего. Даже от него самого. От их проклятой игры. Он просто сидел рядом, его рука по-прежнему лежала поверх ее кулаков, а его взгляд, полный немой тревоги и беспомощной жалости, был прикован к ее содрогающимся плечам и мокрым от слез волосам. Ледяная стена между охотником и добычей дала трещину, и сквозь нее хлынуло что-то совершенно новое, пугающее и неотвратимое – осознание ее человечности и своей ответственности за ее боль. Комната для "семейных встреч" стала свидетельницей не страсти, а первой, неуклюжей попытки искреннего утешения в мире, построенном на решетках и ловушках. ... Следующие дни в тюрьме Пуатье для Кармен Сандиего прошли в странной, гнетущей тишине. После той чудовищной встречи в комнате для свиданий, где вместо привычного напряжения страсти повис леденящий воздух отчаяния и немых слез, Чейз Девино исчез. Но его отсутствие было ощутимым, как внезапно натянутая струна. Кармен, все еще чувствуя призрачные прикосновения грубых женских рук в душевой, грязь унизительных слов на своей коже и жгучую боль между ног, ожидала расплаты. Ожидала его гнева за отказ, за оскорбления, за слезы. Вместо этого произошло нечто иное. Сначала пришли двое новых охранников – не обычные надзиратели с тупыми лицами и дубинками, а подтянутые, с бегающими, профессионально-оценивающими взглядами мужчины в более строгой, не тюремной форме. Они молча сопроводили ее из общей камеры, их присутствие было не агрессивным, но непроницаемо-твердым, как щит. Никаких объяснений. Просто короткий приказ: "Собирайте вещи". Они шли по коридору, и Кармен чувствовала, как на нее смотрят другие заключенные. Взгляды были уже не столько ненавидящими, сколько настороженными, с оттенком страха. Особенно она заметила, как резко отвернулась Грета, стараясь стать незаметной у стены. Новая камера. Она была меньше, но чище. Одна. Одиночная. На столе – не грубая баланда в миске, а поднос с нормальной едой: суп, кусок хлеба, даже яблоко. На койке – не грубое серое одеяло, а чистое, красное. И главное – высокое, узкое окно под самым потолком, через которое лился настоящий дневной свет, а не тусклое мерцание лампы. Дверь, тяжелая и стальная, закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Тишина. Безопасность. Физическая дистанция от тех, кто мог причинить боль. Кармен стояла посреди камеры, ощущая не облегчение, а новую волну смятения. Кто? Зачем? Он? Мысль о Чейзе вызвала не страх, а сложный клубок стыда, остаточной боли и… чего-то еще, похожего на щемящую надежду, которую она отчаянно пыталась задавить. Тем временем Чейз Девино превратил свою маленькую квартиру Пуатье в центр бури. Карты, схемы тюремных блоков, списки заключенных и охраны покрывали стол и стены. Воздух был густ от табачного дыма и напряжения. Глаза Чейза, обычно ясные и резкие, были воспалены от недосыпа, но в них горел холодный, неумолимый огонь. Он не спал. Он почти не ел. Он работал. — Повторите последний пункт, — его голос был хриплым, но не терпящим возражений. Он смотрел на монитор, где Мэтт по видеосвязи демонстрировал распечатки. — Согласно записям посещения душевых блоков в тот день, — голос Мэтта звучал механически, но с оттенком сочувствия, — заключенная Сандиего находилась в секторе Б в период с 14:00 до 14:45. В это же время там были зафиксированы: Грета Морлок (статья 132, разбой с отягчающими), Ирина Дроздова (статья 111, умышленное причинение тяжкого вреда), Маргарита Соколова (статья 158, кража в особо крупном). Все трое – из одной "семьи". Известны случаи запугивания других заключенных. Чейз стиснул кулаки. Имена горели в его мозгу. Он видел их фотографии – жестокие, тупые лица. Он представлял Кармен. Голую. Уязвимую. Окруженную ими. Его желудок сжался в тугой узел. — Видео? — спросил он, уже зная ответ. В душевых камерах наблюдения не было – вопрос конфиденциальности, который теперь казался Чейзу чудовищной ошибкой. — Отрицательно, инспектор, — покачал головой Мэтт. — Только запись входа-выхода по картам доступа. Но… есть косвенные улики. Чейз наклонился вперед. — Какие? — Медкарта Сандиего, — Мэтт вывел на экран скан. — Вечером того дня она обратилась в санчасть. Жалобы: "головокружение, тошнота". Осмотр… — Мэтт сделал паузу. — Зафиксированы множественные гематомы на груди, бедрах, ягодицах. А также… микроразрывы в аногенитальной области. Врач диагностировал "возможное падение в душевой", но отметил… нетипичный характер повреждений и психологическое состояние пациентки. Крайне подавленное. Слово "микроразрывы" ударило Чейза, как пуля. Он закрыл глаза. Перед ним снова возникло ее лицо в комнате свиданий: опустошенное, искаженное болью и стыдом. Ее слова: "Я не твоя шлюха! Не твоя подстилка!" Теперь они обретали жуткий, конкретный смысл. Это не было просто оскорблением. Это был крик души после реального, физического унижения. Он понял, что именно они могли сделать. И это понимание наполнило его такой яростью, что он едва сдерживался, чтобы не разнести кабинет. — Морлок, Дроздова, Соколова, — он произнес имена медленно, с ледяной четкостью. — Изолировать их. Немедленно. В карцер. По подозрению в нападении на другую заключенную. Формальный повод найдем. Я лично оформлю ходатайство. — Уже в работе, — отозвался Мэтт. — Но прямых доказательств нет. Они будут отрицать. Сокамерницы молчат из страха. — Мне не нужны их признания, — Чейз отрезал. Его взгляд был стальным. — Мне нужно, чтобы они исчезли из ее поля зрения. Чтобы ни одна тварь не могла до нее дотронуться. Чтобы она чувствовала себя… — он запнулся, подбирая слово, — …в безопасности. Хотя бы физически. Он отдал еще ряд распоряжений: усилить патрулирование коридора у ее новой камеры, проверить лояльность охраны на этом блоке, обеспечить ежедневный медицинский осмотр (дискретный, с женщиной-врачом). Каждое указание было выверенным, жестким, направленным на создание непроницаемого кокона вокруг Кармен. Он не мог стереть то, что случилось. Не мог вылечить душевные раны. Но он мог, обязан был, защитить ее тело. Это было единственное, что он мог сделать сейчас. Единственное, что хоть как-то искупало его чувство вины – вины за то, что его вожделение, его слепота, его сама присутствие в ее жизни как объекта страсти сделали ее мишенью. Через два дня он снова стоял перед дверью комнаты для свиданий. На этот раз не было предвкушения. Была тяжесть в груди и ледяной ком в горле. Он вошел. Кармен сидела на диване, спиной к двери, как в прошлый раз. Но теперь она не плакала. Она просто сидела, сгорбившись, глядя в окно с решеткой. Ее руки лежали на коленях, пальцы бесцельно переплетены. Она выглядела… пустой. Как выжженная пустыня. Даже его вход не заставил ее вздрогнуть или обернуться. — Кармен, — его голос прозвучал тише обычного, неуверенно. Он подошел, но не сел рядом. Остановился в шаге. — Как ты? — Вопрос прозвучал глупо, но он не знал, с чего начать. Она медленно повернула голову. Ее глаза встретились с его. В них не было ненависти, как тогда. Была глубокая усталость и что-то вроде ледяного равнодушия. Синяки под глазами побледнели, но не исчезли. Она промолчала. — Я… Я знаю, — начал он с трудом, запинаясь. Его обычно такая уверенная речь давалась с трудом. — Знаю, что случилось. В душевой. С Морлок, Дроздовой, Соколовой. — Он видел, как ее плечи напряглись почти незаметно. — Они изолированы. В карцере. Они больше не подойдут к тебе. Никто не подойдет. Твоя новая камера… охрана… — Он махнул рукой, не в силах объяснить все меры. — Ты в безопасности. Физически. Я… Я позаботился. Он ждал чего угодно: слез, крика, благодарности, нового потока ненависти. Кармен просто смотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то – быстрое, неуловимое. Удивление? Неверие? Или просто… усталость? Потом она медленно, очень медленно кивнула. Один раз. Ни слова. Чейз почувствовал одновременно облегчение и новую волну беспомощности. Он устранил физическую угрозу. Но стену между ними, ту самую, что он сам помог возвести месяцами преследования и страстного обладания, теперь покрыл толстый слой льда. Он не знал, как пробиться к ней. Не знал, как залечить те раны, которые не видны. Его попытка помочь, его забота, казалось, лишь подчеркнули пропасть. — Если тебе что-то нужно… Врач… Еда… Книги… — он предложил неуклюже, чувствуя, как горит лицо. Он, всегда знавший, чего хочет (поймать ее, обладать ею), теперь стоял растерянный перед ее молчаливой болью. Кармен снова повернулась к окну. Ее профиль на фоне решетки был острым и хрупким. Она ничего не сказала. Ее молчание было громче любых слов. Оно говорило: "Ты не можешь исправить это. Ты не можешь вернуть то, что отняли. Ты часть этой тюрьмы, часть этой боли". Чейз понял, что его присутствие сейчас – лишь дополнительная пытка для нее. Он сделал то, что считал нужным. Защитил ее тело. Но ее душа была заперта в крепости, до которой он не мог дотянуться. И ключ был не в его власти. Он постоял еще минуту, глядя на ее неподвижную спину, затем тихо развернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно, насколько это возможно для стальной тюремной двери. В пустом коридоре Чейз Девино прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Расследование нападения продолжалось. Он добился изоляции обидчиц. Он обеспечил Кармен максимально возможную безопасность и комфорт. Но чувство выполненного долга не пришло. Вместо него была лишь гнетущая пустота и горькое осознание: самые прочные решетки иногда оказываются не из стали, а из боли и недоверия. И сломать их куда сложнее, чем перевести заключенную в другую камеру. Его война за Кармен Сандиего только что перешла на новый, неизведанный и куда более сложный фронт. Фронт, где требовалось нечто большее, чем сила, власть или страсть. Требовалось то, чего он не умел давать – настоящее исцеление и доверие. И он понятия не имел, с чего начать. ... Вечер опустился на Пуатье серой, промозглой пеленой. Чейз Девино вышел из здания регионального отделения полиции, тяжело дыша холодным воздухом, пытаясь прогнать остатки головной боли и гнетущее чувство беспомощности. Он только что провел еще один изматывающий день, пытаясь выбить хоть какие-то формальные обвинения против Морлок и ее подруг, зная, что без прямых доказательств или показаний самой Кармен, максимум – продленный срок в карцере. Мысль о ней, запертой в своей "безопасной" камере, молчаливой и отчужденной, как призрак собственной легенды, жгла его изнутри. Он зажег сигарету, глубоко затянувшись, когда тени у подножия ступеней отделились и двинулись к нему. Двое. Парень и девушка. Молодые, одетые скорее небрежно, чем по-уличному, но в их движениях была настороженная собранность. Парень – коренастый, с открытым, но сейчас напряженным лицом. Девушка – рыжая, с острым, оценивающим взглядом, который сразу заставил Чейза внутренне насторожиться. Агентское чутье, притупленное усталостью, все же сработало: эти двое не были случайными прохожими. — Девино? — Голос рыжей прозвучал четко, без колебаний, перекрывая шум редких машин на улице. Она шагнула вперед, ее зеленые глаза, несмотря на молодость, смотрели прямо, без страха. Чейз медленно выдохнул дым, его рука непроизвольно опустилась ближе к кобуре под пиджаком, привычный жест. — Кто спрашивает? — Его голос был низким, предупреждающим. Он не узнавал их лиц из досье известных преступников. Но это ничего не значило. — Мы друзья Кармен, — сказал парень, тоже делая шаг вперед, как бы прикрывая девушку. Его голос был глубже, с легкой хрипотцой. — Зак и Айви. Нам нужно поговорить. О ней. Срочно. Имя "Кармен" прозвучало как электрический разряд. Чейз напрягся еще больше, его взгляд стал ледяным, сканирующим. — "Друзья"? — Он язвительно протянул слово. — У мисс Сандиего "друзья" обычно носят маски и специализируются на кражах мирового масштаба. — Его пальцы уже ощущали шершавость рукоятки табельного Glock. Айви не отступила. Напротив, ее подбородок дернулся вверх. — Мы те, кто помогал ей срывать планы VILE, — ее голос зазвенел от гнева. — Кто был с ней с самого начала, после того как она сбежала от них. Мы… ее команда. Мысль о том, что у Кармен Сандиего была постоянная команда, была для Чейза новой. Он знал о ее одиночных подвигах, о редких сообщениях о неопознанных помощниках, но всегда считал их наемниками или временными союзниками по обстоятельствам. Увидеть этих "помощников" во плоти – молодых, почти подростков – было странно. — Ваши имена значатся в паре сомнительных дел по всему миру, — процедил Чейз, припоминая разрозненные отчеты. — Взломы, проникновения на охраняемые объекты… Вы понимаете, что я могу вас задержать прямо здесь и сейчас? За пособничество международной преступнице? — Мы понимаем, — парировала Айви, не моргнув. — Но если вы это сделаете, вы упустите правду. Ту правду, которую Кармен никогда вам не скажет. Ту правду, из-за которой она до сих пор сидит в этой тюрьме, хотя могла сбежать сто раз! Чейз замер. Сигарета забыта в его пальцах. — Что? — Голос сорвался. Он слышал эти слова, но мозг отказывался их обрабатывать. Могла сбечь. Сто раз. — Да! — вступил Зак, его обычно добродушное лицо было искажено страстью. — Ты же знаешь, кто она! Кармен Сандиего! Величайшая в мире воровка! Эту тюрьму? Эти решетки? Для нее это как… как неудачно оставленная открытой дверь! Мы уже были тут! Мы приходили к ней! Предлагали план, технику, выход! Она отказалась! Наотрез! Слова Зака били, как молот, по фундаменту Чейзовой реальности. Он вспомнил недавний визит неких личностей в тюрьму – их подозрительное отсутствие в базе данных охраны, о котором он позже узнал. Тогда он подумал о попытке побега, но Кармен осталась. Он списал это на усиленную охрану или сбой в плане. Никогда… никогда не допускал мысли, что это был ее выбор. — Почему? — вырвалось у него, голос хриплый. — Страх перед последствиями? Боязнь усиленного розыска? — Даже самому себе эти версии показались жалкими. Айви посмотрела на него с такой смесью жалости и гнева, что Чейз почувствовал себя внезапно оголенным. — Почему? — Она повторила его вопрос, и в ее голосе зазвучала горькая ирония. — Потому что ты здесь, Чейз Девино. Потому что ты – тот самый "дополнительный допрос", "проверка надежности ловушки"! Потому что каждый раз, когда ты приходишь к ней в эту проклятую комнату для свиданий, она надеется! Надеется увидеть в тебе не только агента, охотника, но и человека! Человека, который… который тоже чувствует больше, чем просто желание поймать или… обладать. Чейз отпрянул, словно от удара. "Обладать". Это слово, произнесенное вслух, прозвучало как обвинение. Он вспомнил свои руки на ее теле, свою ярость, свою страсть – все то, что в итоге сделало ее мишенью для тюремных шакалов. — Она любит тебя, — Айви сказала это прямо, без обиняков, и ее слова повисли в холодном воздухе, как нож, вонзенный в тишину. — Глупо, безнадежно, против всякой логики. Но это правда. И эта любовь – единственная решетка, из которой она не хочет сбежать. Она готова сидеть в этой каменной коробке, терпеть унижения, лишь бы… лишь бы иногда видеть тебя. Лишь бы надеяться, что однажды ты увидишь в ней не злодейку, а просто Кармен. Чейз почувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь его мир – четкий, разделенный на черное и белое, на закон и преступление, на охотника и добычу – рушился с оглушительным грохотом. Он оперся на холодное крыло своего служебного "Пежо", чтобы не упасть. Картины пронеслись в голове: ее признание в любви, его идиотская реакция; ее слезы и крик "Я не твоя шлюха!" после нападения; ее пустой, отчужденный взгляд в последней встрече. И сквозь все это – ее добровольное пребывание в тюрьме. Ради него. Ради призрачной надежды. — Она… она не сказала… — пробормотал он, понимая всю глупость фразы. — Сказать тебе? — Айви горько усмехнулась. — После того как твоя "забота" о ней началась только после того, как ее… — она сглотнула, ее голос дрогнул, – …как ее изнасиловали в душе те твари, которые решили, что она твоя полицейская потаскуха? Ты думаешь, она верит, что ты способен увидеть в ней что-то большее? Она ненавидит свою слабость за эту любовь, Чейз! Но она не может ее вырвать из себя! Чейз закрыл глаза. Головная боль вернулась с утроенной силой, но теперь это была боль от осознания. Осознания собственной слепоты, жестокости, невольной роли в ее унижении. Он думал, что защитил ее, переместив в другую камеру. Но самая страшная тюрьма для Кармен была построена из его недоверия, его страсти без уважения, его неспособности ответить на ее чувство. — Мы пришли не просить за себя, — тихо, но твердо сказала Айви. Ее гнев уступил место отчаянной мольбе. — Мы пришли просить за нее. Она не выдержит там долго. Не в этом состоянии. Она сломается окончательно. И VILE.… они не дремлют. Если они поймут, где она и в каком она состоянии… — Девушка не договорила, но ужас в ее глазах был красноречивее слов. — Ты единственный, кто может ей помочь по-настоящему сейчас. Кто имеет доступ. Кто… кто, возможно, единственный, кого она, вопреки всему, пустит хоть немного ближе. Помоги ей выбраться, Чейз. Не как агент ACME. Как человек. Который… который тоже что-то чувствует к ней. Если чувствует. Чейз открыл глаза. Он смотрел на этих двоих – юных, рискующих собой ради своей подруги. На Зака с его сжатыми кулаками и горящими глазами. На Айви, рыжую, хрупкую, но стоящую перед ним с непоколебимой решимостью львицы. Они были реальностью, которую он игнорировал. Живым доказательством того, что Кармен Сандиего была больше, чем просто воровкой. Что у нее были люди, готовые за нее в огонь. Люди, которые любили ее по-настоящему. И они верили… они верили, что в нем, Чейзе Девино, тоже есть что-то, что может спасти ее. Он бросил окурок на тротуар и раздавил его каблуком с такой силой, что резина скрипнула по асфальту. Внутри бушевал ураган: стыд, ярость на себя, остатки сомнений, и – сквозь весь этот хаос – пробивающееся, жгучее, неотступное чувство к той, что сидела сейчас за решеткой, которую он помог построить. Любовь? Возможно. Но точно – непреодолимая потребность исправить. Защитить не только тело, но и душу. — У вас, — его голос прозвучал чужим, хриплым от нахлынувших эмоций, но в нем появилась стальная нить решимости, – есть пять минут. Говорите. Что вы предлагаете? И знайте – если это ловушка, если вы играете против нее или против закона… — Он не договорил, но его взгляд, полный внезапной, хищной опасности, закончил мысль яснее слов. Зак и Айви переглянулись. В их глазах вспыхнула искра надежды. Они шагнули ближе, и Айви начала быстро говорить, ее слова сливались с шумом города и гудящим в ушах Чейза осознанием: точка невозврата пройдена. Охота закончилась. Начиналось что-то новое. И страшное. И необходимое. .... Солнце, настоящее, нефильтрованное решеткой окна, било в глаза, заставляя Кармен прищуриться. Она стояла на последней ступеньке перед массивными, теперь открытыми настежь воротами тюрьмы. В руках – пакет с ее вещами. Знакомое ощущение легкой ткани красного пальто, нащупанное сквозь пластик, казалось сном. Воздух, пахнущий не дезинфекцией и отчаянием, а влажной землей после недавнего дождя и далеким дымком города, обжигал легкие непривычной чистотой. Свобода. Она была так близка, так осязаема, что вызывала не эйфорию, а глухое, почти болезненное смятение. Процесс освобождения прошел как в тумане. Сухие слова судьи об "отсутствии достаточных доказательств", о "пересмотре дела в свете новых обстоятельств", о "сотрудничестве с международными правоохранительными органами". Она слышала шепот среди персонала: "Агент под прикрытием... Интерпол... Высокие покровители..." Кармен знала цену этим "новым обстоятельствам". Знакомый почерк в сфабрикованных документах, стремительная карьера несуществующего куратора из Лиона – это была работа Чейза. Грубая, рискованная, граничащая с профессиональным самоубийством подделка. Он сжег мосты ради нее. Ради того, чтобы эти ворота открылись. Она сделала шаг вперед, за черту. Бетонная плита под ногами внезапно показалась зыбкой. Мир за стенами казался слишком большим, слишком ярким, слишком... неопределенным. Куда идти? Что теперь? Легенда Кармен Сандиего была погребена под тюремной робой, а та девушка, что любила агента, который ее поймал, была изранена и недоверчива. И тогда она увидела его. Чейз Девино стоял у припаркованного неподалеку темно-синего "Пежо" – не служебного, личного. Он не был в своем привычном безупречном костюме. Просто темные брюки, рубашка с расстегнутым воротом, рукава закатаны до локтей. На лице – не маска профессиональной строгости или привычной для их встреч язвительной уверенности. Была усталость – глубокая, как синяки под его глазами. Было напряжение во всем теле, в сжатых кулаках, опущенных вдоль бедер. Но в его глазах, тех самых, глазах охотника, горело что-то новое. Что-то хрупкое и невероятно теплое. Надежда? Страх ее реакции? И... улыбка. Небольшая, робкая, искренняя улыбка, которая тронула уголки его губ и смягчила резкие линии лица. Он не двигался навстречу, не звал. Он просто ждал. Стоял у машины, как якорь в этом новом, бурном море ее свободы. Кармен замерла. Ветер трепал ее бардовые волосы. В груди клубились противоречивые чувства: остаточный стыд от унижений, горечь недоверия, страх новой ловушки, пусть и сплетенной из благих намерений... И сквозь этот хаос пробивалось тепло. Тепло от его взгляда. От этой неловкой, непривычной улыбки. От осознания того, что он сделал. Он не просто обеспечил безопасность за решеткой. Он снес саму решетку. Ради нее. Пожертвовав всем, чем дорожил как агент. Она медленно пошла к нему. Каждый шаг по свободной земле отдавался гулко в тишине, нарушаемой лишь далекими городскими звуками. Расстояние между ними сокращалось. Она видела, как его улыбка стала чуть увереннее, но в глазах оставалась вопрошающая тревога. Выдержит ли она его взгляд? Поверит ли? Кармен остановилась в шаге от него. Высохшая грязь на асфальте, запах нагретого солнцем металла машины, легкая дрожь в ее собственных руках – все ощущалось гиперреально. Она подняла глаза на его лицо. Искала подвох. Искала тень сожаления или расчета. Видела только усталость, огромную, как море, и ту самую теплоту, которая растопить лед вокруг ее сердца. Чейз не сказал ни слова. Он медленно, очень медленно поднял правую руку. Не для того, чтобы схватить, арестовать или притянуть. Он просто протянул ее ладонью вверх. Ждущим жестом. Предложением. Мостом через пропасть боли, недоверия и тюремных стен. Кармен посмотрела на его руку. Крупную, сильную, с выступающими сухожилиями и знакомыми мозолями от оружия. Руку, которая могла причинять боль, но теперь была открыта беззащитно. Она вспомнила его руку поверх ее сжатых кулаков в комнате свиданий после кошмара в душевой. Ту самую неуклюжую попытку утешения. Тогда она не смогла принять ее. Теперь... Она задержала дыхание. Мир сузился до этой протянутой ладони и биения собственного сердца, гулкого, как барабан в тишине. Сомнения еще шевелились, как холодные змейки, но их перевесило другое чувство. Чувство, что этот жест – не часть игры. Это было слишком дорого ему стоило. Это было искренне. Она сделала последний, малюсенький шажок. Потом, почти не веря себе, подняла свою руку. Ее пальцы, холодные от волнения, дрогнули. Она смотрела не на его руку, а в его глаза, ища последнее подтверждение. Он не отвел взгляда. В его глазах было только ожидание и та самая, едва уловимая нежность, которая заставила ее сердце сжаться. Ее пальцы коснулись его ладони. Сначала кончиками, робко, словно касались раскаленного металла. Потом легче, увереннее. Его ладонь была теплой, шершавой, живой. Он не сжал ее сразу. Он дал ей время. Позволил ей самой завершить этот жест доверия. И Кармен опустила свою руку ему в ладонь целиком. Пальцы ее обвились вокруг его пальцев, не крепко, но твердо. Его ладонь мягко сомкнулась вокруг ее руки. Не ловушка. Убежище. Якорь. Они стояли так молча, у его машины, на краю тюремной территории. Он, агент, разрушивший свою карьеру ради ее свободы. Она, воровка, выпущенная по сфабрикованным документам. Их руки были сплетены – просто, крепко, без лишних слов. Солнце пригревало спину Кармен, высушивая последние следы тюремного холода. В его прикосновении не было страсти, которая раньше их сжигала. Было нечто большее. Понимание. Признание. И та самая, долгожданная, почти невероятная догадка, зарождавшаяся в груди Кармен теплым, робким пламенем: ее чувства... похоже, не были безответными. Дорога к исцелению и доверию была длинной и тернистой, но первый, самый трудный шаг они сделали. Вместе. Рука в руке. За воротами тюрьмы и прошлого. ... Машина Чейза свернула с асфальтированной дороги на грунтовку, поднимая легкую рыжую пыль, которая золотистой дымкой висела в теплом июньском воздухе. Сосны по обочинам уступили место смешанному леску, а потом открылась картина, от которой у Кармен невольно перехватило дыхание. Небольшая деревушка, залитая полуденным солнцем, казалась воплощением тишины и покоя: каменные домики с черепичными крышами, утопающие в зелени садов, узкая речушка, лениво блестевшая на солнце, поле, где уже кое-где желтела ранняя рожь. Воздух был густым, сладким от аромата цветущей сирени, нагретой хвои и свежескошенной травы. После каменных мешков и решеток это было похоже на попадание в другую реальность – теплую, светлую, дышащую миром. Чейз остановил «Пежо» перед невысоким каменным домом, увитым диким виноградом. Ставни были распахнуты, на крыльце качался плетеный стул. Он выключил двигатель, и тишина, настоящая, глубокая, не тронутая городским гулом или тюремным грохотом, обволокла их. Он обернулся к Кармен, сидевшей на пассажирском сиденье. Она смотрела в окно, ее профиль был задумчив, почти неузнаваемо спокоен. На ней было простое летнее платье из легкой ткани, купленное по дороге – еще одна тень тюремной робы, сброшенная навсегда. — Вот он, — сказал Чейз, его голос прозвучал громче, чем нужно, нарушая деревенскую тишину. Он нервно сглотнул. — Договорился на месяц. Хозяйка, мадам Клеман, живет в соседнем доме. Говорит, тут тихо. Никто не побеспокоит. Кармен кивнула, не глядя на него. Ее пальцы теребили край платья. Он вышел, обошел машину и открыл ей дверь. Она ступила на вытоптанную траву у калитки. Тепло земли ощущалось даже через тонкие сандалии. Пахло сиренью – фиолетовые и белые гроздья тяжело свисали над забором. Он взял их скромные сумки и повел к дому. Ключ скрипнул в замке, и они вошли в прохладную полутьму сеней. Полы – старые, потертые деревянные половицы. Мебель простая, деревенская, но чистая. На кухонном столе в глиняном кувшине стоял букет полевых цветов – явно заботливая рука мадам Клеман. Солнечные зайчики прыгали по стенам. Чейз поставил сумки у стены, звук гулко отдался в тишине. Он повернулся к Кармен, которая стояла посреди гостиной, оглядываясь с выражением легкой оторопи на лице, как будто не веря, что это пространство теперь принадлежит им. Ее руки все еще были скрещены на груди – защитный жест, въевшийся за месяцы тюрьмы. — Кармен, — начал он, и его голос снова сорвался. Он сжал кулаки, потом разжал, делая шаг к ней. Расстояние между ними было небольшим, но ощущалось как пропасть. — Я… Я знаю, слов мало. Очень мало. После всего… — Он провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. Его обычно уверенная осанка была ссутулена. — После того, как я вел себя как… как слепой идиот. Как эгоистичный скотина. После того, как моя… моя одержимость тобой сделала тебя мишенью в той дыре… — Он не смог произнести слова «душевая», «насилие». — После того, как я не увидел, не захотел увидеть, что для тебя это было больше, чем игра… Я не прошу прощения за одно лишь слово. Оно ничего не стоит. Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было привычной ярости или страсти. Была глубокая, выстраданная искренность и немой вопрос. — Но я прошу шанса. Шанса начать все с чистого листа. Здесь. Сейчас. Не как агент и воровка. Не как охотник и добыча. А просто… как Чейз и Кармен. Два человека, которые… которые, кажется, наломали друг другу дров, но… — он запнулся, искал слова, — …но у которых, может быть, еще не все потеряно. Если ты… если ты захочешь. Тишина повисла густая, наполненная лишь жужжанием мухи у окна и бешеным стуком его собственного сердца. Кармен смотрела на него. Ее глаза были непостижимыми. Он ждал гнева, слез, холодного отказа. Вместо этого уголки ее губ дрогнули. Потом дрогнули сильнее. И вдруг на ее лице расцвела медленная, лукавая, узнаваемая улыбка Кармен Сандиего. Та самая, что сводила его с ума еще до тюрьмы – дерзкая, полная скрытого юмора. — С чистого листа, а? — Ее голос прозвучал низко, чуть хрипловато, но в нем зазвучали нотки старой, доброй игры. Она сделала шаг к нему, ее руки все еще были скрещены, но поза потеряла защитную скованность. — То есть, ты предлагаешь мне забыть, как ты гонялся за мной пол-Европы, посадил в тюрьму, называл мои чувства обманом, а потом косвенно устроил мне… ну, тот самый «прием» в душевой? И все это – одним росчерком пера? — Она подняла бровь, и в ее глазах мелькнул знакомый огонек. — Инспектор Девино, ты всегда отличался амбициозными планами. Но даже для тебя это… смело. Чейз почувствовал, как по его шее разливается жар. Он ожидал чего угодно, но не этого – доброй, почти нежной насмешки. Это был не отказ. Это было… принятие вызова. По-новому. — Я не прошу забыть, — он ответил честно, и на его лице тоже появилась тень улыбки – неуверенной, но настоящей. — Забыть нельзя. Это часть нас. Часть того, что привело… сюда. Но я прошу дать шанс написать что-то новое поверх старого. Поверх всего этого… бардака. Начать с сегодняшнего дня. С этого дома. С этого… — он махнул рукой вокруг, — …запаха сирени. Кармен внимательно смотрела на него. Ее улыбка смягчилась, стала теплее. Она подошла еще ближе, так близко, что он почувствовал легкий аромат простого мыла на ее коже – ничего общего с дорогими духами ее прошлой жизни. — «Начать с чистого листа»… — она протянула слова, играя с ними. — Звучит подозрительно просто для человека, который привык все усложнять. Но… — она вздохнула, и в этом вздохе была усталость, но и облегчение, — …ладно, инспектор. Допустим, я принимаю твой амбициозный план. С одним условием. — Любым, — тут же выпалил Чейз. — Начинаем мы с самого простого, — ее глаза блеснули озорством. — С того, что ты прямо сейчас идешь на кухню и пытаешься не разбить все стаканы, пока нальешь мне воды. А я… — она обвела взглядом комнату, и в ее движении была тень прежней грации, — …я пойду выберу, какое окно будет моим любимым для наблюдения за этой самой новой жизнью. Ее слова, легкие и дразнящие, сняли невидимое напряжение. Чейз расхохотался – нечаянно, громко, от души. Звук его смеха, непривычно свободный, заполнил маленький домик. Кармен улыбнулась в ответ – улыбкой, в которой было меньше боли и больше надежды, чем за все предыдущие месяцы. — Договорились, — кивнул он, направляясь к кухне, чувствуя, как камень вины и тревоги в груди немного сдвинулся, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно ценному – возможности. Возможности написать их историю заново. Начиналось лето в Пуатье. Начиналось что-то новое. И запах сирени, смешиваясь со смехом Кармен и его собственным, внезапно обретенным легким сердцем, казался самым сладким ароматом свободы и второго шанса.