Пьяное откровение. ❤️

Дождь барабанил по крыше «Ситроена», превращая огни Пуатье за тонированными стеклами в размытые акварельные пятна. Чейз Девино сидел за рулем, руки мертвой хваткой впились в кожаную оплетку руля. Капли пота, не от духоты, а от внутреннего напряжения, скатывались по вискам. На пассажирском сиденье, бесформенно свалившись, дышала тяжело и прерывисто Кармен Сандиего. Увидеть ее в баре «Старая Гавань» – вот это был удар под дых. Не стремительной тенью в красном, не насмешливой ухмылкой на крыше небоскреба. А здесь. Сидящей в углу, за столиком, заваленным пустыми рюмками коньяка. Платье помято, волосы выбились из привычной строгой прически, взгляд мутный, направленный в никуда, но полный такой глубокой, изматывающей усталости и злобы, что Чейз на мгновение опешил. Злобы не на него. На весь мир. Он подошел, сказал что-то колкое, привычное – «Сандиего, наконец-то без побега?». Она подняла на него глаза. И в этих глазах не было ни вызова, ни привычной искры. Только пустота и горечь. Она пробормотала что-то невнятное, попыталась встать, пошатнулась. Он поймал ее, почувствовав, как она вся дрожит. И вместо того, чтобы немедленно нацепить наручники и вызвать подкрепление, он… просто повел ее к своей машине. Аргументируя себе в голове: «В участке в таком виде все равно ничего не добьешься. Пусть проспится в камере». Ложь. Глупая, прозрачная ложь самому себе. Дорога до машины была кошмаром. Она почти не держалась на ногах, ее речь была бессвязной, временами агрессивной, временами до жути потерянной. Он молча вел ее, ощущая на себе любопытные и осуждающие взгляды прохожих. Затолкал на пассажирское сиденье. Пристегнул. Сел за руль. Завел мотор. Направил машину к участку. И тогда началось. Тишину салона, нарушаемую только шумом мотора и дождя, разорвал ее голос. Сначала тихий, хриплый, потом набирающий силу, срывающийся на крик или падающий до шепота. Это был не монолог. Это был развороченный поток сознания, вырвавшийся наружу после долгих лет молчания, подогретый коньяком и предельным моральным истощением. Она говорила о детстве на острове, где учили не рисовать, а ломать, не любить, а использовать. О страхе, который был постоянным спутником, о холоде, который пробирал до костей даже в самый жаркий день. О том, как выбралась, но выбралась не на свободу, а в бесконечное бегство. О том, почему она берет только у тех, кто украл первым, возвращая награбленное туда, где оно должно быть. Не из коварства, не из плана. А потому что это единственный способ хоть что-то исправить в этом перекошенном мире. Потому что иначе – бессмысленно. Она говорила о мечтах. Не о бриллиантах или славе. А о тихом месте, где никто не ищет. О возможности просто… остановиться. Выспаться. Не оглядываться. О возможности довериться кому-то. Хоть раз. И она говорила о нем. О Чейзе Девино. Не как о враге. Как о назойливой, упрямой, невыносимой, но единственной постоянной силе в ее хаотичном существовании. О его глупой, фанатичной преданности своему черно-белому миру. О его горячности, которая раздражала и… притягивала. О том, как она видела его не только как агента в погоне, а как человека – иногда смешного в своем гневе, иногда неожиданно… человечного. О том, как она ненавидела его недоверие, его слепоту ко всему, что выходило за рамки его «правосудия». О том, как боялась не его ареста, а… его разочарования. Или, что было еще страшнее, его возможного понимания, которое могло бы разрушить все ее стены. — Ты думаешь, это игра?! — выкрикнула она вдруг, с силой ударив кулаком по приборной панели, заставив Чейза вздрогнуть. — Ты думаешь, мне нравится бегать?! Нравится жить в страхе, что за каждым углом — или твои люди, или их?! Я устала, Чейз! Я так чертовски устала! И ты… ты со своим… своим упрямым… — Голос снова сорвался, перешел в надрывный шепот. — Ты просто не понимаешь… Никто не понимает… Потом силы оставили ее. Голова бессильно упала на подголовник. Дыхание стало глубже, ровнее. Она уснула. Или потеряла сознание. Слилась с полумраком салона, мокрые пряди волос прилипли к бледным щекам. Чейз не шевелился. Он все так же сидел, вцепившись в руль, уставившись в залитое дождем лобовое стекло. Но он уже не видел дороги, не видел огней. Перед его внутренним взором проносились обрывки ее слов, ее голос – хриплый, полный боли и гнева. Каждое слово било в набат, раскалывая его железобетонную уверенность. "Она ворует только у воров…" Он знал это. ACME фиксировала возвраты. Но он всегда видел в этом расчет, хитрость, подготовку к чему-то большему. А она… она говорила о возмещении ущерба. Как о миссии. "Детство на острове … Их…" Кто такие они? Эта академия? Это было… слишком конкретно для бреда пьяной женщины. Слишком… правдоподобно в своей жестокости. "Единственная постоянная сила…" Она видела в нем… якорь? Даже такой извращенный? Его погоня была для нее… чем-то значимым? Не просто раздражающей помехой? И самое страшное – ее усталость. Такая глубокая, такая всепоглощающая. Он видел ее на грани тысячи раз, но всегда это была усталость загнанного зверя, готового к прыжку. Эта… была усталостью сломленного человека. И это пугало его больше всего. Машина тихо подкатила к зданию полицейского участка. Огни «Полиции» мигали красным в отражении мокрого асфальта. Чейз знал, что должен сделать. Заглушить мотор. Выйти. Открыть пассажирскую дверь. Разбудить ее (или поднять). Передать дежурному с коротким: «Кармен Сандиего. Задержана». Это был бы триумф всей его жизни. Конец погони. Его рука лежала на ключе зажигания. Но пальцы не поворачивали его. Он не смотрел на здание участка. Он смотрел на нее. На спящую, уязвимую, выплеснувшую всю свою боль и тайны Кармен. Ту самую «злодейку», чьи слова теперь жгли его изнутри, как раскаленные угли. Он откинул голову на подголовник, закрыл глаза. В голове стоял гул. Картины их погонь, ее насмешки, ее ловкость – все смешалось с ее сегодняшним голосом, полным отчаяния и усталости. Его мир, четко разделенный на черное и белое, добро и зло, преступника и охотника, трещал по швам. Он не знал, что правда, а что ложь. Не знал, верить ли ее пьяному бреду или списать на игру. Не знал, что делать сейчас. Единственное, что он смутно, но яростно осознавал сквозь весь этот хаос – он не мог просто сдать ее. Не сейчас. Не после этого. Не тогда, когда она была так… сломана. Впервые за все годы погони его главное желание было не «поймать». Оно было примитивным, человеческим, почти невыносимым в своей простоте: Он просто хотел, чтобы она была в порядке. А как этого добиться… Этого он не понимал. Совсем. Руки все так же сжимали руль, машина стояла под дождем у освещенного входа в участок, а Чейз Девино, всегда знавший свой путь, чувствовал себя абсолютно, оглушительно потерянным. ... Дождь стучал по узкому оконцу комнаты отдыха, превращая рассвет в серую муть. Чейз Девино сидел на жестком пластиковом стуле, спиной к двери, не сводя глаз с фигуры на потертом диванчике. Его собственная шея затекла, глаза горели от бессонницы, но он не шевелился. Не мог. Кармен Сандиего лежала на боку, подтянув колени к груди. Кто-то из дежурных (по просьбе Чейза, высказанной сквозь зубы и с таким взглядом, что сержант поспешил согласиться) принес тонкое, пахнущее пылью одеяло. Оно сползло с ее плеч. Она металась во сне, лицо искажалось гримасой боли, даже сквозь забытье. Не от похмелья – хотя оно, несомненно, было жестоким – а от чего-то глубже, внутреннего. От той усталости души, что прорвалась пьяным потоком в его машине. Он наблюдал за каждым ее вздохом, за каждым стоном. Его привычная ярость, его охотничий азарт куда-то испарились, оставив после себя тяжелую, непонятную тревогу и чувство… вины? Нет, не вины. Он сделал то, что должен был сделать. Преступник – в участке. Пусть и не в камере предварительного заключения, а в этой убогой, но относительно чистой комнатке для свиданий с адвокатами или родственниками. Он настоял на этом. Сказал, что она представляет особую ценность, что нуждается в наблюдении перед допросом. Половина правды. Другая половина – он не мог бросить ее в холодную бетонную коробку. Не после того, как слышал ее голос, разбитый о собственное прошлое и настоящее. Она застонала громче, прижав ладонь ко лбу. Глаза медленно, мучительно открылись. Сначала – мутные, ничего не понимающие, полные животной боли. Потом фокус нашел его. Замер. Сузились. В них не было страха. Не было даже привычного вызова. Только всепоглощающая усталость и щемящая, физически ощутимая боль, отражавшаяся в каждом мускуле лица. — Где… — голос был хриплым, как наждачная бумага. Она попыталась поднять голову, но резко зажмурилась, сдавленно застонав. — Боже… голова… Чейз молча встал. Подошел к маленькому раковине в углу. Налил воды в пластиковый стаканчик и подошел к дивану. Его движения были неловкими, почти неуверенными, но решительными. Он осторожно присел на край дивана рядом с ней, почувствовав, как она напряглась под одеялом. — Пей, — его голос был низким, хрипловатым от усталости и непривычной мягкости. Он не смотрел ей прямо в глаза, его взгляд был прикован к стаканчику в его собственной руке, которая слегка дрожала – от напряжения, от бессонницы, от чего-то еще, что он не решался назвать. Кармен с трудом приподнялась на локте, ее лицо искривилось от боли. Рука, потянувшаяся к стаканчику, дрожала так сильно, что вода забурлила у краев. Чейз не отдал стакан. Вместо этого он осторожно, но твердо поднес его к ее губам. Его другая рука легла ей на спину, чуть выше талии, не как захват, а как опора, чтобы она не упала обратно. Его прикосновение было теплым, неожиданно нежным, и она на мгновение замерла, глядя на него сквозь пелену боли и непонимания. — Пей медленно, — повторил он, все так же не глядя на нее, фокусируясь на задаче – дать ей воды. Она сделала маленький глоток. Потом еще. Он держал стакан, поддерживая ее спину, чувствуя под пальцами тонкую ткань ее платья и напряжение ее мышц. Вода пролилась ей на подбородок, и он инстинктивно поднял свободную руку, чтобы смахнуть капли большим пальцем, но остановился в сантиметре от ее кожи, резко опустив руку. Когда она закончила пить, он убрал стакан и осторожно убрал руку со спины, позволив ей снова опуститься на подушку. Она закрыла глаза, коротко кивнув, больше похоже на стон благодарности, чем на жест. Чейз встал и отошел обратно к своему стулу. Он поставил стакан на пол рядом с собой. Его лицо было изможденным, с глубокими тенями под глазами, сжатыми челюстями и выражением невероятной внутренней борьбы, а в глазах, прищуренных от усталости, клокотало что-то невысказанное – не гнев, а смесь тревоги, растерянности и той самой упрямой доброты, которая заставила его не просто принести воду, а помочь ей выпить. — Ты… — она снова открыла глаза, сфокусировавшись на нем с трудом. — Ты здесь… всю ночь? Сидел? Чейз кивнул. Один раз. Коротко. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Она слабо фыркнула, но это больше походило на стон. — Герой… — прошипела она с горечью, лишенной обычной колкости. — Дождался… чтоб… допросить? Когда… жертва… беззащитна? — Каждое слово давалось ей с усилием, пробиваясь сквозь боль и тошноту. — Ты не жертва, — его голос прозвучал глухо, неожиданно для него самого. Резко, но без злобы. Констатация. — Ты Сандиего. Она снова зажмурилась. — Да… Сандиего… — повторила она тихо, и в этом звучало не гордость, а бесконечная усталость от бремени этого имени. — Вечная… беглянка… Загнанная в угол… — Она повернула голову к стене, отгородившись от него. Плечи ее слегка дрожали. От холода? От боли? От чего-то еще? Чейз смотрел на ее спину, на сбившиеся волосы, на хрупкую линию плеч под дешевым одеялом. В его голове звучали ее вчерашние слова, выкрикнутые в пьяном отчаянии. Детство на острове. Страх. Возвращение украденного не как план, а как… искупление? Постоянное бегство. Усталость. И он – назойливая тень, единственное постоянство в ее хаосе. Он сдал ее. Привез сюда. Знал, что она не сбежит в таком состоянии – физически не сможет. Знал, что здесь, под замком, под его наблюдением, она будет в безопасности не только от внешнего мира, но и от самой себя, от той бездны отчаяния, в которую она, казалось, падала. Он хотел поймать ее ясной, трезвой, чтобы наконец разобраться. Услышать все это еще раз. Задать вопросы. Понять. Но глядя на нее сейчас – маленькую, сломленную, дрожащую от боли и внутреннего холода – он понимал, что никакого "разобраться" сегодня не будет. Никаких вопросов. Никаких ясных ответов. Была только эта немыслимая картина: Кармен Сандиего, неукротимая, неуловимая, лежащая побежденная не им, а собственной истощенностью, под его стражей в полицейском участке. И он, Чейз Девино, охотник, достигший, казалось бы, цели, сидел рядом и чувствовал себя не победителем, а… тюремщиком. Или сторожевым псом у постели больного врага. Что теперь? Допрос? Формальности? Передача в вышестоящие инстанции? Мысль об этом вызывала у него не предвкушение, а тяжелую тошноту. Он хотел одного – чтобы эта бледность сошла с ее лица. Чтобы дрожь прекратилась. Чтобы боль в ее глазах утихла. Чтобы она была… в порядке. Хотя бы физически. Все остальное – VILE, ее мотивы, его карьера, их бесконечная игра в кошки-мышки – казалось сейчас чудовищно далеким и неважным. Он не знал, что делать дальше. Абсолютно. Его компас сломался. Осталось только ждать. Ждать, пока она придет в себя. Ждать, пока этот ледяной ком противоречий у него в груди хоть немного растает. Ждать, и смотреть, как под серым рассветным светом дождь продолжает стучать по окну, а самый неуловимый призрак его жизни тихо страдает под дешевым одеялом в двух шагах от него. И единственная его ясная мысль была простой и мучительной: Просто перестань так болеть. Просто будь в порядке. Все остальное могло подождать. Даже правосудие.