Алтарь одержимости. ❤️ (R-18) (Тайный роман)

Тень скользнула по подоконнику, бесшумная и знакомая. Чейз не поднял головы от рапорта ACME, лишь пальцы непроизвольно сжали ручку. Он знал этот запах – вишня, смешанная с ночной сыростью и едва уловимым металлом пота. Кармен. Она пришла снова, как призрак, как наваждение, ворвавшаяся в его неуютный холостяцкий мир в Пуатье, прямо к его самому личному алтарю одержимости. — Окно – не лучшая привычка для дамы, — пробурчал он, делая вид, что сосредоточен на схеме передвижений VILE, разложенной поверх основного хаоса на массивной, дубовой доске расследования, что занимала почти всю стену перед его столом. Его голос звучал хрипло от недосыпа и напряжения, которое всегда вызывал этот артефакт его погони. Доска жила своей жизнью: испещренная фотографиями ее лица – крупные планы с вызовом в глазах, снимки со спины в бегстве – она была опутана кроваво-красными нитями, словно паутиной зловещего паука. Карты городов и стран, испещренные его пометками "VILE?", "Перехват провален!", "Цель №1 – Коварна!", соседствовали с вырезками из газет о дерзких кражах. В центре, как солнце в этой безумной системе, – подробная карта мира, пронзенная теми же красными нитями, ведущими к ее изображениям в Париже, Каире, Токио. Он знал каждый сантиметр этого безумия, каждый скол на краю доски от его неосторожных движений. — Двери для скучных гостей, инспектор, — ее голос, низкий и насмешливый, прозвучал прямо у него за спиной. Он почувствовал легкое дуновение воздуха, ее тепло. — А я... я не скучная. Он обернулся. Она стояла, прислонившись к краю этого массивного свидетельства его погони, словно небрежно облокотившись на алтарь, воздвигнутый в ее честь. Красное пальто было сброшено на спинку его же кресла, подчеркивая черный облегающий комбинезон. Ее бардовые волосы были слегка растрепаны ветром, на щеках – румянец ночного холода. Взгляд – усталый, но с привычной искоркой вызова, устремленный прямо на него. Она смотрела не на карту мира, испещренную красными нитями, ведущими к ее фотографиям, не на его гневные заметки с пометками "Опасна!", "Коварна!", "Цель №1", не на скриншоты с камер наблюдения, запечатлевшие ее ускользающий силуэт. Она смотрела на него. И в этом взгляде была усталость, та самая, что копилась месяцами борьбы с невидимым врагом, и что-то еще – жажда близости, понимания, пусть и в этой извращенной форме. Чейз встал. Не резко, а медленно, как дикий зверь, оценивающий добычу. Он подошел к ней, шаг за шагом, пока не оказался так близко, что чувствовал тепло ее тела, вдыхал знакомую смесь сандала, вишни и чего-то неуловимого, только ее. Его рука поднялась, не для ареста, а чтобы коснуться ее щеки. Кожа под пальцами была прохладной, шелковистой. — Устала, Сандиего? — спросил он тихо, его большой палец провел по ее нижней губе, смазав алую помаду, оставив след, как на неосторожно поставленной печати на одном из документов с доски. Она прикрыла глаза на мгновение, прижавшись щекой к его ладони. — Мир тяжелый, Девино. И полон придурков в коричневых пиджаках. Он не улыбнулся. Его рука скользнула в ее волосы, сжала их у затылка, мягко, но неотвратимо притягивая ее лицо к своему. Их губы встретились не в яростной схватке, как часто бывало, а в долгом, исследующем поцелуе. Глубоком, медленном, наполненном всем невысказанным за месяцы погонь и редких, украденных у ночи встреч. Вкус ее – все та же вишня и что-то острое, неуловимое. Его руки скользнули вниз, обхватив ее узкую талию, прижимая к себе так, что каждый изгиб ее тела отпечатался в его памяти – упругие бедра, мягкость груди под тонкой тканью, напряженные мышцы спины. Он повернул ее, не разрывая поцелуя, прижал спиной к прохладной, твердой поверхности доски расследования. Фотографии ее лица – те самые, снятые скрытой камерой, крупные планы с улыбкой, брошенной прямо в объектив, – зашелестели и смялись под ее весом, их уголки загнулись. Красная нить, соединяющая Париж с Каиром, натянулась, как струна, коснувшись ее виска, легла на кожу, как шутливая, зловещая диадема. Кармен закинула голову назад, обнажив горло, когда его губы спустились вниз, оставляя влажный след на ее шее, в ямочке у ключицы. Ее пальцы впились в его волосы, растрепанные и мягкие. Ее тело прижимало к дереву бумаги – отчеты, справки, его собственные догадки, превращая их в бесформенную массу. — Чейз... — ее голос был прерывистым шепотом, когда он расстегивал молнию комбинезона, обнажая теплую кожу живота, край черного кружевного белья. Она слегка оторвалась от доски, давая ему доступ, и бумаги с тихим шуршанием отпали от ее спины, зависнув на кнопках или упав на пол. — Молчи, — прошептал он в ответ, его дыхание горячим веером касалось ее кожи. Его руки скользнули под белье, обхватив ее округлые ягодицы, грубо приподнимая, усаживая на край массивного стола, служившего подставкой для его безумного святилища. Папки с делами рухнули на пол с глухим стуком, карта мира смялась под ее весом, карта мира под ней смялась, порвалась в нескольких местах под резким движением ее бедер, красные нити оборвались, повиснув бессмысленными петлями. Ему было плевать. Весь мир сузился до нее, до этого момента, до ее тела, прижатого к хаосу его навязчивой идеи, к руинам его системы. Он опустился перед ней на колени, его руки раздвинули ее бедра. Воздух в комнате стал густым, насыщенным ее запахом – чистым, чуть солоноватым, смущающе реальным. Он прижался лицом к самому центру ее, к черному кружеву, уже влажному от возбуждения. Дышал глубоко, впитывая этот интимный аромат, прежде чем губами, сквозь тонкую ткань, нашел чувствительный узелок. Кармен вскрикнула, резко выгнувшись, ее пальцы снова впились в его волосы, уже не лаская, а держась. — Да... вот так... — ее шепот был хриплым, потерянным. Он снял с нее белье, отшвырнул в сторону, куда-то в тень, под стол, заваленный обломками его расследования. Его язык, горячий и настойчивый, нашел ее теперь без преград. Он ласкал, исследовал, водил круги и прямые линии, с упорством, с которым преследовал ее по крышам. Она стонала, двигала бедрами, прижимаясь к его лицу, теряя ритм, теряя контроль. Ее ноги дрожали, обвивая его плечи. Он чувствовал, как ее тело напрягалось, сжималось вокруг его языка, слышал ее прерывистые, бессвязные слова – его имя, проклятия, что-то нечленораздельное. Волна накатила на нее резко, с содроганием, вырвав долгий, глухой стон. Она обмякла, тяжело дыша, опираясь руками о стол, заваленный теперь не только уликами, но и ее собственным истощением, ее сброшенной маской неуязвимости. Чейз поднялся. Его собственное возбуждение было болезненным, тугим в тесных брюках. Он не дал ей опомниться. Подхватил под бедра, резко стащил со стола и развернул. Прижал ее животом к прохладной, неровной поверхности доски расследования. Ее руки инстинктивно уперлись в стену над доской, рядом с фотографией, где она, улыбаясь, смотрела прямо в скрытую камеру. Холодная поверхность дерева и бумаги прижалась к ее груди, к животу. Он одной рукой прижимал ее за спину в районе лопаток, другой торопливо расстегивал свою ширинку. Звук молнии казался невероятно громким. — Чейз, подожди... — попыталась она протестовать, голос еще дрожал от недавнего спазма. Он не стал ждать. Направил себя, нащупал вход, все еще влажный и пульсирующий от оргазма, и вошел одним резким, глубоким толчком. Кармен вскрикнула – не от боли, а от неожиданности, от полноты.Ее тело прижалось к доске сильнее, сминая под собой слои бумаги, заставляя фотографии соскальзывать на пол. Он вошел до конца, чувствуя, как ее внутренние мышцы сжались вокруг него, обжигающе горячие и тугие. Закрыл глаза на мгновение, подавляя стон. Это было... непостижимо. Каждый раз. Он начал двигаться. Не спеша сначала, глубоко, вынимая почти полностью и снова погружаясь в эту влажную, принимающую его глубину. Его руки обхватили ее бедра, пальцы впились в упругую плоть, помогая задавать ритм, оставляя отпечатки на коже, как печати на документах. Скорость нарастала. Звуки наполнили комнату: его тяжелое дыхание, ее сдавленные стоны, каждый раз, когда он входил глубоко, хлюпающие, мокрые звуки их соединения, глухой стук его бедер о ее ягодицы, сопровождаемый шорохом сминаемой бумаги и тихим падением очередной кнопки. Его лоб уткнулся ей в спину между лопаток, он дышал ее запахом – сандал, пот, вишня, смешанные теперь с их общей животной близостью. — Да... сильнее... — выдохнула она, поворачивая голову, и он поймал ее взгляд – темный, расплывчатый от наслаждения, но все равно с искрой вызова. — Вот так, преследуй меня... лови... Ее слова, ее тон – это было как щелчок. Он выпрямился, одной рукой все так же держа ее за бедро, а другой схватил ее за волосы у затылка, мягко, но властно оттянув голову назад. Его движения стали резче, жестче, глубже. Каждый толчок заставлял ее тело подаваться вперед, прижимаясь грудью к фотографиям, к карте, к его пометкам. Красная нить порвалась, упала ей на плечо. — Кто... кто тебя поймал, Сандиего? — прохрипел он, глядя, как ее лицо искажается от смеси боли и наслаждения, как губы приоткрыты, обнажая сжатые зубы, как ее профиль втиснут в пространство между смятыми снимками ее же улыбок. — Кто тебя трахает у своей доски, как последнюю шлюху? — Ты... — она застонала, когда он вошел особенно глубоко, ударив в какую-то точку внутри. — Только ты, Чейз... всегда ты... Его контроль лопнул. Ритм стал бешеным, почти яростным, но без злобы. Только чистая, необузданная страсть. Он чувствовал, как внутри нее все сжимается, готовясь к новому спазму, слышал, как ее стоны превращаются в высокий, надрывный визг. Ее тело напряглось как струна, ногти впились в обои. Это подтолкнуло его через край. С низким, гортанным рыком, похожим на стон, он вогнал себя в нее до предела и замер, чувствуя, как волны удовольствия вырываются из него, горячие и бесконечные, заполняя ее содрогающееся тело. Его пальцы так сильно впились в ее бедра, что наутро останутся синяки, отметины, которые будут напоминать о крушении системы, воздвигнутой на этой доске. Они замерли так – он, все еще внутри нее, тяжело дыша ей в спину, она, прижатая к доске, которая теперь больше походила на поле боя после урагана, чем на инструмент расследования. Дрожащая от остаточных спазмов, она лежала на руинах доказательств против себя. Запах стоял густой – секс, пот, бумажная пыль, древесина дуба. На доске под ее грудью та самая фотография, где она смотрела в камеру, была смята в гармошку, заляпана чем-то влажным – то ли потом, то ли слезами, ее улыбка искажена и почти неразличима. Карта мира выглядела как поле боя. Чейз осторожно вынул себя. Его руки дрожали, когда он помогал ей развернуться, сползти с края доски, освобождая ее из плена смятых улик. Ее ноги подкосились, и он подхватил ее, прижал к себе. Она прильнула к нему всем телом, пряча лицо у него на шее, ее дыхание было горячим и неровным. Он обнял ее крепко, одной рукой гладя ее растрепанные, пахнущие теперь не только пылью и им, но и бумагой и чернилами, волосы. — Абсурд, — прошептал он хрипло, целуя ее висок. — Совершенный, чертов абсурд. Она слабо хмыкнула, не отрываясь от него. — Твоя доска... испорчена. — Завтра... — он махнул рукой в сторону хаоса, и в этом жесте было не раздражение, а странное освобождение,— ...переклею. Или новую сделаю. Он уводил ее от этого монумента их противостояния, ставшего свидетелем их падения, к узкому дивану. Они рухнули на него, сплетясь конечностями. Она пристроилась боком к нему, голова на его груди, рука на животе. Он натянул на них сброшенное ранее одеяло – шершавое, пахнущее пылью, но давно и их общей близостью. Тишина опустилась на квартиру, нарушаемая только их успокаивающимся дыханием и тиканьем часов. За окном Пуатье все так же спал. Где-то там были VILE, ACME, погони, шедевры, которые нужно вернуть. Но здесь, сейчас, в этом неуютном гнезде, пахнущем вишней, порохом, бумагой и ими, был только этот хрупкий, нелепый, незаконный мир. Чейз обнял ее крепче, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется, погружаясь в сон под его рукой. Он знал, что утром она исчезнет, как всегда. Что на новой или восстановленной доске появятся свежие фотографии, новые нити, еще более яростные пометки. Что он снова пойдет за ней. Но сейчас она была здесь. Его Кармен. Его абсурд. И доска, их молчаливый свидетель и жертва, стояла в полумраке, как израненный трофей, напоминая, что в этой бесконечной игре были моменты, когда ловец и добыча стирали границы на грубой поверхности дуба. И это было все, что имело смысл.