Глава 33. Сокровенное в неожиданном

Ночь прошла незаметно. Они лежали на разных концах кровати, не снимая дорожной одежды. Эмма уснула почти сразу, а Эймонд долго не мог сомкнуть глаз. Несколько дней они провели здесь, убедившись, что их никто не ищет. Убедившись в безопасности, они отправились дальше, в деревню, затерянную среди густого леса. Эмма приняла приказ отца и для нее этот побег из дворца был обычным делом, только ее смущал Эймонд. Перед ним она не могла свободно ходить, она боялась - одно не то движение,одно не то слово и что он подумает? Как ни странно, Эмма уже не могла никому доверять как раньше. Ее предавали, перед ней притворялись и использовали. Она давно поняла,что язык человека настолько обманчив и скользк, и чтобы понять истинные мотивы человека нужно иметь нечто больше разума. Но, до того,пока не узнаешь истинные намерения человека,нельзя ему открыться - это наверняка самый главный урок,который Эмма усвоила. И она сейчас определенно не могла доверять Одноглазому принцу. Он злой и временами жесток, он умен и хитер и никто не знает,что он выкинет в следующий раз. Он надменный,и в то же время близок к людям. Он не очаровывает сладкими речами, но взглянув на него ты не можешь его отталкивать. Эймонд не был хорошим человеком - никто не видел как он делает благие дела, но и плохим назвать его никто не мог. Ведь убийство Люцериуса Велариона не делает его плохим человеком,это делает его лишь еще одним Таргариеном,который хочет победить. Но Эмма помнила тот вечер - когда Эймонд признался ему что жалеет и не хотел его убивать. Она помнила и не могла понять, правду ли он говорил тогда или это просто пыль в глаза? Чтобы там ни было, она должна его защитить - ради отца,ради Эйгона,ради королевства. Это будет сложным делом, и лишь один способ ей поможет - нужно контролировать его. Не дать ему волю действий. Сможет ли она обуздать этого дракона? С черным драконом это у нее не удалось,удасться ли с зеленым? Эймонда не интересовала жизнь Королевской Гавани, гоняясь за братом он часто гулял по городу и наблюдал за здешними. Жизнь простых людей для него не имела никакого значения. Они низкие по происхождению, жили так же убого. Они готовые убивать и грызть глотки друг друга ради лишнего куска хлеба,кубка вина и ради одной лишней ночи с шлю*ой не вызывали в нем ни капли жалости. Куда бы он не смотрел - везде видел похоть,грех,грязь и мерзость - мерзость души человеческой. Ему было плевать на судьбы этих людей - все они обречены,кто бы не взошел на трон. Они - лишь массовка,заполняющее пустой город и создающий в нем шум. Они ничего не решают,неведомы и безвольны. Он наблюдал лишь за одним человеком - за Эммой. Он согласился на этот странный план десницы только из-за нее. Он хотел узнать о ней все, ведь в замке у него не было возможности наблюдать за ней, те времена в библиотеке позволяли ему лишь смотреть на нее издалека,а теперь они будут вмесет и он просто доволен тем,что он будет рядом. Но вместе с этим ему трудно себя контролировать. Он злой по своей природе и этого не отрицал. И все же не хотел бы рядом с ней показать свою злую натуру. Но он так и вырывается наружу. Ее походка,ее жесты,ее шаги - были не свойственны леди,но так естественны. Она была почти воином или наемником. Кинжал под платьем,в любой момент готовый вырваться, и взгляд который осматривает все и не останавливается ни на чем дольше минуты. Ее ловкие движения и положения рук,ноги выдавали что она не раз была на поле боя,что она не раз сбегает. Когда она успела стать такой? Эймонд удивлялся этому. Эмма,которую он встретил в борделе и Эмма теперь - будто совсем разные люди. Такое хрупкое и красивое тело могло ли стать таким сильным? Кто она? И чего желает? Он хотел ее защитить,потому что она казалась ему слабой,но сейчас так ли она слаба? И это ее ли стоит защитить? Уже к рассвету они приехали в деревню. Эта деревня, насчитывающая около тридцати домов, жила своей размеренной жизнью. Лесники рубили деревья, превращая их в инструменты и утварь. Их жёны с утра до ночи занимались хозяйством: готовили еду и собирали лекарственные травы, из которых делали отвары на продажу. Эмма и Эймонд поселились в доме на краю леса, рядом с бурной рекой. Дом показался Эймонду крошечным, и он не смог скрыть своего разочарования. Его лицо исказилось при виде маленькой комнаты с одной кроватью. Каждое здесь казалось ему убогим и ветхим. Эмма, заметив его реакцию, усмехнулась: — Впервые в таком доме, супруг мой? Не делай такое лицо, а то подумают, что ты у нас голубых кровей. Эймонду хотелось ответить с той же язвительностью, но он промолчал. Сжав зубы, он вышел из дома и сел на порог, чтобы заточить ножи. Эмма тоже не собиралась бездельничать. Она достала всю их одежду и направилась к реке, чтобы постирать. Ловко наполнив вёдра, она принялась отчаянно тереть каждую вещь, уделяя каждой не менее пяти минут. Эймонд молча наблюдал за ней, удивляясь её силе. Поначалу Эймонд старался вести себя сдержанно, избегая лишних разговоров, но уже через несколько дней его королевские привычки взяли верх. Он снова стал надменным и презрительным. Его лицо выражало отвращение при виде дешёвой железной утвари и старого постельного белья. Привыкший к чистоте и роскоши Замка, он считал эти вещи грязными и негодными, будто их нельзя было отмыть даже за час. В этом захолустье разница между жизнью богатых и бедных была очевидна. Эймонд никак не мог смириться с тем, что теперь он — часть этого убогого мира, живущий среди вещей, которые он презирал. Утро застало Эмму уже ближе к полудню. Проснувшись, она обнаружила, что Эймонда нет. Он вернулся лишь к вечеру, когда она, сгорбившись, стирала одежду. — Где ты был? — спросила она, и в ее голосе Эймонд уловил нотку злости. Он сразу понял — она ждала, и ждала долго. — В лесу, — коротко бросил он, стараясь не встречаться взглядом с ее недовольным лицом. — И что же ты там делал? — настаивала она, в ее тоне слышался неприкрытый упрек. — Гулял, — еле выдавил он. Эта высокомерная леди начинала его уже раздражать. — Эймонд, ты чем-то там занимаешься? Каждое утро ты пропадаешь... — Чем, по-твоему, я могу там заниматься? — резко оборвал он, голос его словно рассек воздух. Он не казался разъяренным, но природная его вспыльчивость ощущалась в каждом слове. Эмме тоже претил этот тон, но она промолчала, сцепив зубы. Он был принцем, и такое высокомерие, казалось, было в крови у всех особ королевской крови. Она знала это лучше, чем кто-либо, ведь всего год назад, приехав в Королевскую Гавань, она внезапно оказалась в стране королей и королев. И она все еще отчаянно пыталась выжить в нем, цепляясь за надежду на светлое будущее. Поэтому и терпела этого чертовски обаятельного, но невыносимо надменного принца. — Я не знаю, чем, но твои частые исчезновения в лесу могут вызвать подозрения у местных жителей. Если поползут слухи, они могут дойти и до Замка. — Мне совершенно все равно, — Эймонда ничуть не заботило ничье мнение, и уж тем более тех, кто обитал в стенах Замка. Эмма глубоко, прерывисто вдохнула. Ярость закипала. Бросив стирку, она выпрямилась, уперла руки в бока и начала говорить, не в силах больше сдерживать нарастающее возмущение. Она осознала: пришло время поставить этого принца на место. — Ты прекрасно знаешь, почему мы вынуждены прятаться в этой деревне! Скрываться — значит стать тише воды, ниже травы! Быть незаметным, раствориться, не давать ни малейшего повода для сплетен! Будь как все! Вставай, ходи возле дома, найди себе занятие! Руби дрова, точи ножи... Будь на виду, но в то же время своим. Или сиди дома и не показывайся без крайней нужды! Эймонд ошеломленно уставился на нее. Так, с такой яростью, его отчитывала только мать. Гнев захлестнул его. Как она смеет так разговаривать с ним? — Мне надоело сидеть здесь взаперти! Все так грязно, так старо, эти проклятые насекомые, эти едва держащиеся стены, пропитанные сыростью... Я больше не могу на это смотреть! — гневно выкрикнул он. — Ты серьезно? — Последняя капля терпения Эммы испарилась. Она никак не ожидала, что даже такие мелочи могут так глубоко его задеть. — Эта грязь?! Это все, что тебя волнует?! Не забывай, почему ты оказался посреди этой «грязи»! И молись, что ты здесь, а не под землей! И, к твоему сведению, здесь куда чище, чем в твоем Красном Замке! С этими словами Эмма резко сбросила всю одежду обратно в ведро и решительно направилась развешивать то, что уже успела постирать. Она была в такой ярости, что видеть его лицо не желала больше ни секунды. Эймонд поначалу кипел от злости, но слова Эммы эхом отдавались в его голове: «Здесь намного чище, чем в Красном Замке». Неужели он стал таким мелочным, что какая-то старая посуда способна вывести его из себя? И почему он всегда так груб с ней? Он не хотел этого, но из него сама собой вырывалась и выливалась вся желчь. Та самая желчь, что его мать и брат взрастили в его душе. Та, что родилась от бессилия и долгого терпения. Эймонд так запутался в себе, что любая мелочь выводила его из равновесия. Его захлёстывали приступы ярости — хотелось то ли убить кого-то, то ли себя. Он давно забыл, что такое спокойная жизнь, и теперь желал лишь всё крушить, как разрушена его собственная жизнь. Он чувствовал себя сломленным и разбитым, но не мог понять, когда его мир потерпел такое крушение. Когда человек сломлен внутри, он отдаёт миру только разрушение. Он уже не может спокойно смотреть на красивые, целые души — завидует им, жалеет о своей разбитости и, наконец, его охватывает гнев. Эймонд чувствовал себя собакой в цепях. Не в силах вырваться, он лаял на всех подряд, особенно на тех, чья жизнь была хоть на тон красочнее его. И только сейчас он осознал, что причина вовсе не в посуде и не в грязи. Он не выдерживал её. Эмму. И самого себя рядом с ней. Ему казалось, что если он останется рядом, то не сможет сдержаться и причинит ей боль. Неужели так будет всегда? Неужели, чтобы любить, нужно избегать? Хотя, он же не любит её. Он никого не любит - он не знает что такое любовь. Сейчас ему предстояло принять эту бедность — бедность не только бытовую, но и духовную, бедность мыслей. Когда-то он думал, что владеет всем богатством мира, а сейчас у него не было ничего. Даже к своему дракону он не мог пойти. Молча встав, он взял ножи и начал их точить. Эмма подумала,не перегнула ли палку,но успокоилась, увидев, что он всё-таки послушался её. *** В зале Малого Совета стояла густая, давящая тишина. За громадным столом, который словно тонул под тяжестью карт и свитков, восседали десница короля Отто Хайтауэр, королева Алисента и лорд-командующий Королевской Гвардии, сир Кристон Коль. Король отсутствовал, и его пустое, зловеще-молчаливое кресло казалось предвестником беды. — Мы обязаны немедленно укрепить оборону города, — решительно начал сир Коль, разворачивая перед собой тщательно прочерченную карту Королевской Гавани. — Я предлагаю сосредоточить наши силы не на внешних стенах, а на самом периметре Красного Замка. Наши настоящие уязвимые места — это не главные ворота, а переулки и узкие проходы. Если враги используют этот путь, семья Эйгона окажется в смертельной опасности. Королева с детьми могут попасть в ловушку. Я не могу этого допустить! Он говорил с таким пылом, словно ощущал личную, непосредственную ответственность за каждый камень Замка и каждую жизнь в нем. Его голос звучал, как наточенная сталь, а в глазах полыхала безжалостная решимость. Отто Хайтауэр, скрестив пальцы под подбородком, не сводил с него цепкого взгляда. Он пытался понять истинную пружину, что двигала этим человеком: долг лорда-командующего, амбиции или же нечто куда более глубокое и личное. — Ваша забота о королевской семье, несомненно, похвальна, сир, — ровным, безэмоциональным тоном произнес Отто. — Но ваша решимость, если позволите, кажется мне чрезмерной. Принц Эймонд сейчас далеко, и вы не можете знать наверняка, что враги нанесут свой удар именно по нам. Алисента вздрогнула. Ее пронзило ощущение, что отец что-то чует, что его подозрения направлены не только на Коля. Сердце ее болезненно сжалось от внезапного страха. Она решила немедленно отвести угрозу от себя. — Сир Кристон, — осторожно, с едва заметным напряжением начала она, — вы всегда были для нас образцом верности и преданности. Но ваш план... он звучит как план человека, который до дрожи боится за тех, кто ему слишком дорог. Вам не стоит так сильно переживать по этому поводу. О своих детях я позабочусь сама. Мне поможет мой отец. А вы... вы займитесь обороной и солдатами. Коль опустил взгляд. Его глаза, обычно такие пронзительно-ясные, вдруг стали мутными, полными глубокой, почти невыносимой тоски. Он не смотрел ни на Отто, ни на Алисенту, но его следующие слова были обращены только к ней. — Королева, я служу этому дому всю свою сознательную жизнь. Я растил принцев практически с младенчества, я учил их держать меч и седлать коней... Они для меня... они как сыновья. Коль бросил на Алисенту быстрый, почти неуловимый взгляд, но ее взор был уже прикован к отцу. Ее щеки вспыхнули ярким румянцем. Мысли вихрем пронеслись в голове: «Неужели кто-то проговорился? Неужели отец знает, что он приходит ко мне по ночам? Неужели Ларис Стронг все донес?» Отто, заметив это мгновенное, предательское замешательство, усилил давление. Он не знал всей грязной правды, но его инстинкт подсказывал: под маской лорда-командующего скрывается нечто большее, чем просто преданность. — Ваши чувства к ним вполне понятны, сир. Но, не обессудьте за прямоту, что для вас важнее: долг командира Королевской Гвардии или ваша... личная привязанность? Коль выпрямился, его лицо стало твердым, как камень. Он понял: Отто пытается его поймать. Десница не доверял ему, а Королева, похоже, была на грани полного нервного срыва. Ему нужно было подобрать слова, которые успокоят Хайтауэра, но не станут приговором для их с королевой тайны. — Мой долг — защищать, — ответил Коль, не отводя взгляда. — И чем сильнее моя личная привязанность, тем надежнее будет моя защита. Я поклялся защищать наследников короны и их мать. И я сдержу свою клятву, чего бы это ни стоило. Отто откинулся на спинку кресла. Он еще не был полностью убежден в мотивах Коля, но убедился в главном: сир Кристон предан его семье. А почему он предан — это уже был второстепенный, не столь важный вопрос. Следовательно, Отто не видел в нем угрозы. По крайней мере, пока. — Хорошо, сир Кристон. Тогда действуйте, — предупредил Отто. — Но имейте в виду, я буду внимательно следить за каждым вашим шагом. В отсутствие принца Эймонда вы — наши глаза и уши. Докажите, что я не ошибся, дав вам эту свободу действий. Алисента, наконец, смогла выдохнуть. Она избежала разоблачения, но знала, что опасность миновала лишь на время. Теперь, когда Коль стал так близок, их тайная связь становилась ее самым уязвимым местом. Коль кивнул и, слегка склонив голову, вышел из зала, оставив их наедине. Он был значительно старше Алисенты и понимал намного больше, чем она думала. Отто он не боялся; все его мысли были о Королеве. Она отчаянно хотела, чтобы их тайна осталась тайной. И он, во что бы то ни стало, не мог предать ее доверие. Сир Кристон Коль не мог забыть своего прошлого. Он прошел горнило битв, и цена жизни была выжжена в его памяти. На войне с Дорном его существование много раз держалось на волоске, и он до сих пор помнил, как, прижимая руку к сердцу, он молил неведомых Богов о даровании еще одного дня. Вернувшись с войны, он мечтал о достойной жизни, которую построил бы для себя, но для этого требовались деньги и положение в обществе. А все, что он умел, — это сражаться. Он испытал судьбу, вступив в Королевскую Гвардию. Ему было двадцать три. Благодаря своей воинской доблести и необъяснимому обаянию, его имя быстро распространилось в стенах дворца, став предметом восхищения, особенно среди дам. Семь лет спустя удача улыбнулась ему во всем своем блеске: его заметила сама принцесса Рейнира и взяла подле себя, в личную стражу. Избалованная наследница, словно цветок, расцветала день ото дня рядом со своим рыцарем. Она называла его «Мой белый рыцарь». Они стали неразлучны. Принцесса влюбилась в этого дорнийца, а дорниец благодаря принцессе увидел мир, который прежде был ему недоступен. Он считал, что всем обязан своему безупречно белому плащу. Его верность и преданность Королевской Гвардии возвысили его, но на самом деле своим нынешним положением он был обязан именно Рейнире. Рейнира, возбужденная после тайной ночной встречи со своим дядей Деймоном, в один из вечеров завлекла своего рыцаря в постель. Сир Кристон поначалу сопротивлялся, но после ее пылкого признания искушение взяло верх. Рыцарь снял свой плащ во имя страсти. После этого его долго и мучительно терзала совесть. Принцессу же, похоже, это не тревожило вовсе. Сир Кристон сначала злился на ее равнодушие, но вскоре чувство вины пересилило. Он корил себя за то, что запятнал честь и опозорил свой белый плащ. Чтобы хоть как-то искупить грех и положить конец душевным терзаниям, он предложил принцессе бежать с ним и стать его женой. Рейнира лишь улыбнулась его предложению, решив, что он шутит. Сир Кристон мгновенно поник. Увидев его серьезное, почти отчаянное намерение, Рейнира удивилась, но весьма вежливо и твердо отвергла его. Для сира Кристона это было равносильно унижению. Он почувствовал себя использованным, выброшенным, как старая вещь. Долгое время он кипел от злости на принцессу, и она после того случая перестала называть его «белым рыцарем». Сир Кристон наблюдал за ней и замечал, как легко принцесса раздает приказы, как демонстрирует добродетель, но с какой готовностью наказывает тех, кто ей не угоден или провинился. В его искаженном сознании зародилась мысль, что она поступает так со всеми: втирается в доверие и использует. На самом деле, это, конечно, было не так. Принцесса лишь делала то, что от нее ожидали. Простому смертному, такому как сир Кристон, ее было не понять. Он тонул в своих обидах и иллюзиях, превратив принцессу в личного врага. То ли от того, что она его отвергла, то ли от ощущения, что его использовали, он затаил глубокую злобу. Но больше всего он обиделся на самого себя за наивное доверие. Ей не было и двадцати, а ему уже за тридцать. Ему было приказано ее защищать, а он сам отнял ее честь. Все это долго мучило его, и на свадьбе принцессы его гнев прорвался наружу: он забил до смерти того, кто осмелился узнать его тайну с Рейнирой. После этого он хотел покончить с собой, вонзив кинжал в сердце, но в последний момент вмешалась королева Алисента и остановила его. Позднее она излила ему свою боль о том, как Рейнира ее обманула, и он добавил свой рассказ об «использовании», хотя в глубине души знал, что все было не так однозначно. Но главное — с тех пор он встал на сторону королевы Алисенты. Ее детей он воспитывал с той же неистовой преданностью, с какой мог бы воспитывать своих. После замужества с Веларионом слухи о том, что принцесса изменяет мужу, распространились по всему Замку. Услышав эту новость, сир Кристон лишь мрачно усмехнулся: «От падшей принцессы другого и не ждал. Как быстро нашла замену мне». С королевой Алисентой их поначалу объединяла лишь общая, жгучая обида на принцессу. Но со временем в нем зародились иные чувства. Самая могущественная, самая красивая женщина королевства, которая была значительно моложе его, пробуждала в нем самые волнующие и глубокие эмоции. Он был с ней не только из-за общего врага; если бы это было так, ему не понадобилось бы ее соблазнять или ждать ее согласия — он бы просто объединил с ней силы, оставаясь лишь верным рыцарем. Нет, в этот раз сир Кристон по-настоящему влюбился в эту королеву. Хрупкая на вид, она несла на своих плечах ответственность за весь Вестерос, и его поражала ее невероятная смелость и решимость. Та самая твердость, которой он никогда не видел в Рейнире, была заложена в Алисенте. Для нее долг был превыше всего, и это он глубоко уважал в ней. Но чем дольше он находился рядом, чем больше узнавал истинный нрав королевы, тем сильнее она манила его. Он медленно, но верно влюблялся в Алисенту. Ее дети были дороги ему, потому что была дорога их мать. Эта девочка, которую родной отец бросил в постель престарелого короля, казалась ему похожей на него самого, выброшенного из родного Дорна в жестокие стены Замка. Ее волнистые волосы, прямая противоположность серебряным локонам Таргариенов, напоминали ему о доме, о золотых песках Дорна, о родной земле и матери. В ней было собрано все, что только может пожелать мужчина: ум, мудрость, покорность и невероятная сила воли. То, как она осмелилась вступить в борьбу с драконами, заслуживало истинного восхищения. Королева казалась ему прекрасной птицей в золотой клетке. И сир Кристон рвался разнести эту клетку в щепки и улететь вместе с ней, куда бы она ни пожелала.И лишь сейчас, спустя годы после смерти ее мужа, он наконец смог завоевать ее сердце. Он не мог и не хотел ее отпускать. С ней он был не ради мести, не ради власти, а ради другого, более высокого и чистого чувства. *** Шло время, и Эмма с Эймондом постепенно осваивались в деревенской жизни. Эймонд — не сразу, но со временем — стал куда более терпимым к новым обстоятельствам. Впрочем, поначалу он вел себя не как аристократ, а скорее как дикарь, выброшенный из цивилизации: ни с кем не разговаривал, почти не выходил из дома и оставался демонстративно отстраненным от всех дел селения. Эмма, в отличие от него, сумела быстрее завоевать доверие и расположение местных жителей. — Уилл, подойди, пожалуйста, сюда, помоги нам! — Эмма стояла посреди небольшой группы деревенских женщин, которые отчаянно и безуспешно пытались наколоть дров для очагов. С милой, слегка принужденной улыбкой она звала проходящего мимо Эймонда. Эймонд внутренне взорвался от негодования, но, понимая необходимость держать марку, взял топор и нехотя пошел выручать свою «супругу». — Что случилось, Грейс? — Его голос звучал сухо и твердо, совершенно не так, как обычно обращаются мужья к своим молодым, красивым женам. Это был, скорее, голос усталого человека, отягощенного тяжкими думами. Эмма, заметив, как женщины тут же начали перешептываться, решила исправить ситуацию. Она кокетливо, с неожиданной театральностью, обратилась к Эймонду: — Знаешь, любимый, мы тут хотели наломать дров, но у нас совсем не получается. Ты же у меня такой сильный, помоги нам! Эймонд на мгновение застыл, словно под ударом. Столько ласки в ее голосе он еще не слышал. Это был первый раз, когда она обратилась к нему с такой нежностью, и ему, к собственному удивлению, это даже понравилось. Он ничего не ответил, лишь молча и решительно взял топор и принялся за работу, его мощные удары эхом разнеслись по двору. — Он у меня немного неразговорчивый, — оправдывалась Эмма за его угрюмое молчание, обернувшись к женщинам. — Да, да, мы заметили, — ответила одна из них, не отрывая глаз от его сосредоточенного лица. — Он вечно ходит такой угрюмый, всегда нахмуренный. Я его, честно говоря, иногда даже побаиваюсь, — призналась другая. Эмма почувствовала, как заливается краской, но постаралась сдержать смущение. — Зато не такой ворчун, как наши мужья! Повезло тебе, Грейс, — сказала третья женщина, смягчая тон и заметив ее стеснение. Тут же, воспользовавшись моментом относительной близости, самая любопытная из них спросила, понизив голос до заговорщицкого шепота: — Грейс, а вам не скучно вдвоем? Может, ребеночка заведете? Была бы вам радость. Эмма никак не ожидала такого прямого вопроса в лоб. Она невольно почесала затылок, затем улыбнулась с показной нежностью и ответила, стараясь выглядеть убедительно: — Ну, мы очень стараемся. Будет так, как решат на то Боги. Мы не торопимся, главное, чтобы наше место было безопасным, а с таким сильным мужчиной, как мой Уилл, мы обязательно построим свою крепость. И тогда уже можно думать о наследниках. Эймонд, услышавший ее последние слова, невольно приостановил замах топора. «Мой Уилл... моя крепость...» Нежность в ее голосе и непривычная для нее покорность в присутствии чужих — все это впервые заставило его почувствовать себя не пленником, а покровителем, тем, кто действительно защищает. Он сильнее сжал топорище и продолжил рубить, почувствовав, как чужая напускная роль стала на мгновение его собственной. Ночь тяжело, словно мокрый плащ, обволокла лагерь, поглотив дневной шум и оставив лишь приглушенное, прерывистое дыхание спящих. Почти все погрузились в небытие, но только Эймонд не спал, распластанный на жесткой, врезающейся в спину деревянной скамье. Напротив, отвернувшись к стене, лежала Эмма, ее силуэт был лишь смутной тенью в густом мраке. Его взгляд, обостренный темнотой, был намертво прикован к ней, спящей и, казалось, бесконечно далекой. Мысли его метались, цепляясь за обрывки дневного разговора женщин. Воображение, растревоженное их словами, мгновенно нарисовало сцены, как они "заводят детей", представил ее обнаженной, покорно лежащей рядом. Фантазии эти пронзили его сознание, и по его губам скользнула едва заметная, циничная усмешка — низменное, животное торжество. Но эта ухмылка тут же, как дым, испарилась. Его внимание захватил судорожный, почти болезненный жест ее руки. Она двинулась не во сне, а в каком-то сознательном, мучительном порыве. Медленно, словно совершая ритуал, она начала гладить и обнимать себя. Нежная ладонь обхватила собственную шею, мягко ласкала плечо, затем, медленно, скользнула к талии. Эймонд смотрел, как она, не ища ничьей помощи, отчаянно утешает себя, и в этот миг его пронзило острое, леденящее осознание: она невыносимо одинока. Ей не хватало тепла. Обыкновенного, простого человеческого тепла. Печаль, исходящая от ее фигуры, была почти осязаемой, она накрыла Эймонда, как волна густого, смертного тумана. В его воспаленном воображении она уже не спала; ему померещилось, будто она плачет, беззвучно, горько скорбит, не смея нарушить ничей покой. В ту же секунду в нем вспыхнуло яростное, нестерпимое, физическое желание: Подняться. Пойти к ней. Лечь рядом, притянуть к себе, обнять ее так сильно и крепко, чтобы сломать ее печаль. Он хотел одним этим объятием погасить ее страдание, как пожар, чтобы ее боль, наконец, прекратилась. Но мучительный порыв тут же разбился о ледяную, нерушимую стену страха. Что, если она отвергнет его? Что, если рассердится на его внезапную близость? Этого позора, этого унижения — быть отброшенным ею — его гордость не вынесла бы. И поэтому он остался. Он лежал, неподвижный, словно пригвожденный к скамье, в нескольких футах от нее. Рядом, но одновременно в тысячах миль — вечное проклятие невысказанного чувства и горделивой нерешительности. Тишина ночи стала его безмолвной тюрьмой, а одиночество Эммы — его собственным, невыносимым бременем. Утром Эмма разбудила Эймонда, и они сели завтракать вместе, как делали это каждый день после той памятной ссоры. Между ними висела вязкая, ощутимая тишина, которую они научились прерывать хотя бы обрывками разговоров. И этот день не стал исключением. — Эймонд, — начала Эмма, осторожно придвигая к нему тарелку с овсянкой, — будь немного дружелюбнее. Жители деревни тебя, кажется, боятся. Ее слова были сказаны мягко, но в них слышался намек на упрек. — Я и должен внушать страх, — ответил он, не поднимая глаз, его тон был непривычно глухим. — Меня так воспитывали. — Да, но это было в Замке. Там, где правит дракон. Здесь, в этой глуши, это совершенно неуместно, - ответила Эмма. Но она не могла понять, что он и сейчас ощущает себя на войне. Эймонд глубоко, раздраженно вдохнул, словно ему не хватало воздуха. — Хорошо. Ты получала какие-нибудь вести из Замка? — Он сменил тему, и в его голосе прозвучало нетерпение. — Сколько еще нам нужно прятаться в этой... деревенской грязи? — Там пока без изменений, — ответила Эмма, ее взгляд скользнул по его лицу. — Нам нужно выждать еще немного. Подождать, пока мы не узнаем истинные намерения «черных». Деймон обязательно сделает какой-нибудь шаг. — Ты что, так хорошо его знаешь? — спросил Эймонд, в его голосе прозвучало едва заметное, но резкое любопытство. Ему было интересно, насколько хорошо она знает его дядю, который был его соперником.И откуда она его знает? — Его — нет, — Эмма покачала головой, — но я знаю ему подобных. Они не забывают и не прощают такое. Вероятно, ждет подходящего момента — ее слова звучали уверенно. — Тебе здесь так сильно не нравится? — Терпимо, — ответил он, уклончиво, и снова опустил глаза в тарелку. Он не мог ей сказать, что тоскует по матери, по сестре, по своему брату — и даже по холодным, но знакомым стенам Красного Замка.Эймонд по-прежнему не доверял ей свои истинные чувства, но их общая тревога за судьбу их семьи и одинаковое понимание угрозы от Деймона невольно их сближали. После завтрака Эймонд ушел в лес, чтобы заняться своим любимым делом — тренировкой на мечах. Его удары рассекали воздух, превращая лесную поляну в личный тренировочный плац. Внезапно перед его глазами пронеслась стрела, глубоко вонзившийся в ствол дерева, мимо которого он только что сделал выпад. Он резко обернулся. Это была Эмма. С луком в руке, она неторопливо приближалась к нему. Вытащив стрелу из дерева, она остановилась, и ее взгляд скользнул по его фигуре. Она смотрела на него оценивающе: на его крепкие, обнаженные до локтей руки, на легкую рубашку, которая из-за пота прилипла к торсу, открывая его наполовину. Его длинные серебристые волосы, влажные от усилия, завились мелкими кудрями. Он был худощав, как и подобает мечникам, но его талия и бедра казались невероятно сильными. Эймонд, ощущая этот долгий, неотрывный взгляд, почувствовал, как к щекам приливает смущение. Наконец, она произнесла, и в ее голосе прозвучала непонятная смесь: то ли легкая насмешка, то ли неприкрытое восхищение, то ли кокетство, которое его никогда прежде не касалось. — Ты хорош в поединке мечом. Ты бы мог одолеть моего брата Гвейна, а он, поверь, считается лучшим рыцарем Хайгардена. Эймонд стоял, не в силах вымолвить ни слова, потерянный в этой неожиданной оценке и в ее пристальном взгляде. Эмма лишь слегка покачала головой, словно разочарованная его молчанием. Она отвернулась, легко вложила стрелу в тетиву, натянула лук и прицелилась в одинокий желудь на самой вершине высокого дуба. Мгновение спустя раздался резкий, сухой звук — стрела вонзилась точно в цель, выбив желудь из ветки. Следующей ее целью стала маленькая птица, сидящая высоко в небе. Эмма прицелилась, держа лук идеально ровно. Но после короткого раздумья опустила оружие. — Ладно, живи в этот раз, — сказала она тихо, словно обращаясь к самой птице. — Без нужды не буду лишать тебя жизни. С этими словами, не удостоив Эймонда больше ни единым взглядом, она закинула лук за спину и пошла дальше по лесной тропе. Эймонд остался стоять в удивлении, не понимая, что это было. Он поражался ее невозмутимостью, ее уверенности. С каждым днем она удивляла его все больше. Она вела себя так, будто здесь главная — она, а не он, Принц Таргариен, всадник самого большого Дракона. И, черт возьми, это начинало его раздражать и интриговать одновременно. Ее сила и ее милосердие, проявленные к жалкой птице, казались ему двумя гранями одного и того же непокорного духа. Ни одна девушка до сих пор не требовала от Эймонда столь напряженного изучения и размышлений. Он определенно,испытывает к ней чувства,но какие это чувства? Этого понять он не может. Его сковывает невидимые нити разрушения, злости и страсти. И увидеть во всем этом истину для него задача невыполнимая. Эмма пошла дальше по лесу,чтобы натренировать свои навыки стрельбы. С тех пор,как они пришли в эту деревню, она почти каждый день тренировала свои навыки, но по большей части на это ей удавалось находить лишь от силы двадцать минут. Хотя и этого хватало на то,чтобы не терять навыки стрельца. Ей приходилось тяжело стрелять - она себя заставляла, если она ничего не сделает,то потеряет свою силу,ее некому защитить. Но,стрелять или делать что-либо совсем не хотелось. Рана н асердце,оставленная Джейсом,никак не заживала. Каждую ночь она вспоминала тот роковой день, когда он бросил ее, оставив в печали. Тот злой день,когда он назвал ее падшей и окончательно отрекся. Ей не нужен был никто,кроме него. Ради него она была готова сбежать, она представляла себя с ним вместе, в укромном местечке, счастливо проживающих без королевского долга, без вины, без дворцовых интриг - только они и их мир, который они построили бы. Но,это осталось лишь мечтами,несбывшимися надеждами, это иллюзия наступающего счастья и проблеск надежды навсегда были утрачены. И сейчас после него,ей и вовсе никто и не нужен. Она каждый день молится,чтобы это мучение закончилось, как ей хочется стереть себе память, вернуться в те дни в Хайгардене, где они с Гвейном обсуждали философов, не имея никакого понятия как жить эту жизнь. Но,увы, она не сможет сбежать ни от своего прошлого,ни от своего будущего. Ее прошлое было не столь светлым,а будущее,кажется станет еще мрачнее. И сейчас она еле держится,чтобы не сдаваться,не сломаться.После всего,что она натворила , она не имеет права просто так уйти. Она должна исправить то,что сама допустила. Она не может оставить народ Вестероса в пылающем огне могущественных драконов. Она отняла мирного короля у Вестероса, и теперь должна дать Вестеросу такого же мирного короля. И неважно,кто это будет, важно - его неоспоримое происхождение. Чтобы оставить одного короля,нужно избавиться от других. И этот король - Эйгон. Она сделает все,что в ее руках,чтобы правление Эйгона было мирным - она уничтожит и Деймона, и Рейниру. А Джейса.. она подумает насчет него. Но, защитить Эйгона без дракона невозможна, ему нужны сильные союзники и на небе,и на суши. И его поддержкой на небе должен стать Эймонд. Ради этого,сейчас, она должна,она просто обязана оберегать Эймонда. Не дать ему пострадать или умереть. Она убедила себя тому,что это - ее единственная причина, по которой она сейчас скрывается с ним в лесу. Все другие причины она отчаянно игнорировала и старалась не замечать. Она изо всех сил притворялась нормальной, вжилась в роль Грейса,чтобы забыть себя и свою жизнь хоть на время. Днем она не была Эииой, она была Грейсом - супругой угрюмого Уилла. И лишь с наступлением ночи она возвращалась к себе и была Эммой - одинокой,опустошенной дочерью десницы, которая научилась беззвучно плакать. *** На Севере время течет медленно. Но, оживленно. Здесь, постоянный холод заставляет тебя бороться и волноваться за свою жизнь. Ты не можешь расслабиться, не можешь оголяться, не можешь наслаждаться природой, всегда - холод, всегда напряжение. Так казалось Джейсу - он еле выносил эту суровую погоду, но старался не подать вида - ведь он будущий Король. Здешние смотрят на него то ли с отвращением,то ли с презрением, то ли с сомнением - ему всегда не по себе,когда он проходит среди этих людей. Они будто готовы разорвать его на куски и объедаться его плотью. И лишь одно сдерживает их от столь зверской мысли - Вермакс. Только с силой дракона Джейс может подчинить себе это суровый народ Севера. Но, лорд Криган был для него особо мягок и проникся к нему особой добротой. Поговаривают,что Джейс уж больно похож на его брата,который рано ушел из жизни. И Джейсу не хотелось его обидеть. Сегодня он пригласил его на охоту. И Джейс хоть и одел свое самое теплое деяние - ему все равно было холодно. — Мой принц, надеюсь,сегодняшняя охота вам понравится, - это было единственное,что сказал лорд Криган Старк. Он был скуп на слова. — А на что мы охотимся? - спросил Джейс видя перед собой лишь бескрайнее белое поле. Лорд Старк лишь усмехнулся и ответил: — Под невидимыми снегами много зверей, Мой принц, кого увидите, того и возьмите,но будьте осторожны, здешние существа хоть и белые-пушистые, внутри тают опасность, – ответил лорд Криган Старк, и его голос, хоть и тихий, нёс в себе некое рычание. Он не смотрел на Джейса, его взгляд был устремлён вдаль, туда, где белизна снега сливалась с бледным небом, будто он говорил это не ему,а себе. Джейс напрягся. Он постарался улыбнуться, но губы его почти не слушались от холода. Вскоре они углубились в лес. Снег здесь лежал толстым слоем, под ним таились опасности – невидимые корни, скользкий лёд. Лошадь Кригана, огромный серый жеребец, казалось, несла его, как по ровной дороге. Лошадь же Джейса, постоянно спотыкалась и фыркала от напряжения.Видимо, эта лошадь долго не была в этих местностях. Холод проникал под одежду, щипал щёки и уши, несмотря на тёплое деяние. Джейс чувствовал, что его движения становятся скованными. Он изо всех сил старался держаться ровно, подражая непринуждённой посадке лорда Старка, но всё было тщетно. Он чувствовал себя чужаком, слабым птенцом, которого вышвырнули в ледяную бурю. «Как они могут жить здесь? Как они могут наслаждаться этим?» – промелькнула мысль, полная отчаяния. Криган, не сказав ни слова, вдруг резко свернул вправо, в гущу тёмных елей. Джейс поспешил за ним, но его лошадь, видимо, не рассчитав силы, оступилась на обледенелом корне. Животное взвизгнуло, и Джейс почувствовал, как теряет равновесие. Следующий миг был хаосом. Он тяжело упал в сугроб, отпустив поводья. Лошадь испуганно рванула в сторону. Джейс, пытаясь встать, поскользнулся. Его ноги беспомощно заскользили по невидимому льду, и он понёсся вниз по крутому, скрытому снегом склону. Он летел недолго, но стремительно, пока не почувствовал, что под ним нет больше земли. Он с ужасом осознал, что скользит в темноту, в какую-то пещеру или расщелину. И в этот момент, когда он уже приготовился к удару, сильная, неожиданно тёплая рука мёртвой хваткой вцепилась в его воротник. Падение резко остановилось, Джейс повис над бездной. Его сердце колотилось, как загнанный зверь. Он почувствовал, как его тащат вверх, медленно, с большим усилием. Наконец, он смог почувствовать под собой твёрдый снег. Выбравшись на поверхность, он тяжело дышал, пытаясь осознать случившееся. Перед ним стояла фигура, полностью укутанная в толстую, звериную шкуру. Глубокий меховой башлык и накидка-забрало из плотной шерсти скрывали черты, видны были только внимательные, серые глаза. Джейс с трудом поднялся, отряхивая снег и дрожа не только от холода, но и от пережитого страха. — Я... я должен... – он задыхался, – Я должен отблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь. Человек не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел на него. Затем, медленным, решительным движением, фигура подняла руки и сорвала с головы башлык и накидку-забрало. Под ними открылось лицо. Нежная, но неженственная линия подбородка, высокий лоб. Густые, чёрные как вороново крыло волосы, прямые и блестящие, выбились из-под капюшона. А самое поразительное – это глаза: серые, ясные, с прямым и острым взглядом, не знающим лести и страха. Это была девушка. Она опустилась на одно колено, легко, как охотница. — Мой принц, – произнесла она низким, чистым голосом, – Помогать вам – мой долг. Джейс замер. Он был поражён. Её красота была дикой, суровой, как этот Север, но тем более пленительной. Она не казалась ему холодной или враждебной; она была смелой, отважной, и её присутствие несло в себе странное тепло. — Кто... – он едва успел начать, – Кто ты? В этот момент послышался топот копыт и напряжённые крики. Лорд Криган Старк выехал из-за елей в сопровождении двух вооружённых людей. На его лице, обычно непроницаемом, читалось беспокойство, которое мгновенно сменилось суровостью, когда он увидел девушку. — Сара! – Голос Кригана был грозным и низким. – Что ты здесь делаешь? Я приказывал тебе оставаться в пределах владений! Девушка поднялась, не выказывая страха перед братом. — Она... – поспешно вмешался Джейс, – Она спасла меня, лорд Старк. Моя лошадь понесла, и я чуть не сорвался в расщелину. Она схватила меня.Вы знаете, кто она? Криган Старк смерил девушку тяжёлым взглядом, затем перевёл его на Джейса. Его суровое лицо слегка смягчилось, а потом стало ещё более мрачным. — Эта девушка, Мой принц, – ответил он с явным нежеланием, – моя единокровная сестра. Бастард моего отца. Сара Сноу. Сара Сноу слегка кивнула, подтверждая слова брата, и её серые глаза снова встретились с глазами Джейса. В них не было стыда, только гордость и какая-то скрытая грусть. — Возвращайся домой, Сара, – приказал Криган, не дожидаясь ответа. – Нечего тебе бродить по лесу в одиночку. Он подозвал одного из своих людей. — Дай ей свою лошадь и проводи её до ворот. - и продолжил уже обращаясь к сестре — И чтобы я больше не видел тебя так далеко от замка. Сара Сноу покорно опустила взгляд, лёгкая тень скользнула по её лицу. — Как прикажешь, брат. Она приняла поводья и, не сказав больше ни слова, вскочила в седло. Её провожатый, угрюмый стражник, молча поехал рядом. Джейс смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась в чаще. Её чёрные волосы и сильный, стройный силуэт пробивали собой белизну снега. Джейс был ошеломлён. Он чувствовал к ней не только благодарность, но и глубокую жалость к её участи, и что-то ещё, более сильное и тревожное – восхищение её смелостью и внезапное, жгучее притяжение к её дикой, северной красоте. Этот ледяной Север только что явил ему огонь. *** Даже здесь, в Харренхолле, проклятом замке, где каждое дуновение ветра казалось шёпотом мертвецов, принц Деймон Таргариен лежал, полуживой и словно опьяненный. Но не вином, а чем-то более густым и темным, что клубилось в его крови. В голове стоял невыносимый, гулкий шум, похожий на отдаленный бой барабанов, перемежающийся странными, незнакомыми голосами – они звучали как скрежет камня о камень, как эхо чужих страданий. Чем дольше он оставался в постели, тем сильнее его тело будто «расплавилось» – мышцы теряли силу, кожа горела, но внутри была ледяная пустота. Это было бессилие, незнакомое ему, как меч без рукояти. Желая остановить эту пронизывающую агонию, он сделал единственное, что мог – поднялся. Движимый животным инстинктом выбраться, он поплёлся сквозь бесконечные, мрачные коридоры Харренхолла. Замок, построенный ценой человеческих жизней, казалось, мстил ему, наполняя воздух галлюцинациями. Перед глазами вспыхивали призраки прошлого, яркие, как огонь дракона, и болезненные, как свежие раны: юный Деймон в красном доспехе, тренирующийся с Визерисом, чувствующий сладкую победу над братом. А потом – горечь: этот же брат, лежавший когда-то под его ногами, теперь в далёком Королевской Гавани надевал на себя корону Джейхейриса, его собственную корону, которую он так жаждал. Потом его брачная ночь с Реей Ройс – холод и унижение. И внезапно – кровавый туман: сцена, где он, злобно и хладнокровно, добивает свою жену. Ему пришел образ его любимой Лейны Веларион – её последние, героические мгновения под палящим огнём Вхагар, уходящей как истинный дракон, а не как загнанный зверь. Видения сменялись похоронами: лицо Эйммы Аррен, измученное родами, но тихое; пепел Лейны, развеиваемый ветром. И, наконец, ужасающая картина лежащего Визериса – пустая глазница, отсутствие руки, тело, изъеденное недугом. Этот образ вызвал в Деймоне внезапный жар – он задыхался, как будто дым от драконьего огня наполнил его легкие. Силы окончательно покинули его. Он упал на колени, затем распластался на холодном камне, ползя вперёд. Он не мог оставаться здесь. Харренхолл душил его, сжигал его душу. Это была не просто болезнь, это было проклятие, которое проникало в его мысли. И вдруг – свет. Он вытолкнул себя наружу, на свежий воздух. Палящее, синее небо, такое яркое после темноты замка, ослепило его. Над головой раздался рев Караксеса – звук, который был для Дэймона как удар гонга, возвращающий к жизни. Дэймон лежал на земле, прислонившись спиной к обломкам разрушенной стены. Он чувствовал неимоверное облегчение, сладкое, как вода после долгого пути по пустыне. Он выбрался. Он вырвался из проклятого замка. Он был жив. — Хорошо лежите, принц. Голос. Спокойный, ровный, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которая словно потянула его за душу. Деймон резко, с трудом, обернулся. Он сел на колени, рефлекторно опираясь руками на замёрзшую землю. Из-за обломка стены вышла женщина. Она не была похожа на дам Королевской Гавани. На ней была простая, но тёмная, плотная одежда. Её распущенные тёмные, как ночь, волосы были разметаны по плечам. Глаза – чёрные, без блеска, но пронзительные, – смотрели на него с изучающим спокойствием. Во всей её фигуре была странная манкость, завораживающая и немного зловещая. Дэймон, телом, кожей, ощущал её непростоту, её чуждую, опасную силу. Его горло было сведено спазмом после долгой немоты и жара. Он почти выдавил из себя вопрос: — Кто ты? Она не двинулась с места, не изменила выражения лица. — Сначала встаньте, принц. Негоже хозяину этих земель валяться у ног женщины. Эти слова – спокойные, почти пророческие по своей неприятной правдивости – ударили Деймона сильнее, чем удар мечом. Он, принц-отступник, самый гордый дракон Вестероса, лежал у её ног. У самых ног ведьмы Харренхолла – Алис Риверс. Но,в мыслях он представлял как лежит как собака под ногами Рейниры.