Chapter 3

      — Ты в порядке? — аккуратно спрашивает Феликс.       Даниэла всегда выглядела прекрасно, но последние два дня, начиная с пятницы, как только девушка вернулась в школу, она была другой. Отличалась от себя прежней — погрустнела и выглядела уставшей, измотанной.       — Да, — спокойно отвечает, развешивая над входом в школу искусственную ёлочную ленту.       В пятницу вечером в школы были доставлены все заказанные ими украшениями, и сегодня, в субботу, рано утром школьный совет начал процесс подготовки зданий к Новому году.       На улице было довольно холодно, поэтому Даниэла только сильнее куталась в тёплую белоснежную шубу и натягивала на ладони перчатки. Фоулман стоит снизу, придерживая основания лестницы, с помощью которой девушка забралась наверх.       — Ты уверена?       — Ты уверен, что хочешь спросить это у меня ещё раз? — поджимает губы и хватается за ручки, медленно спускаясь на землю.       — Я волнуюсь.       — Я знаю, — тихо говорит, разворачиваясь к Феликсу.       У того уже красные щёки и нос, а светлые волосы почти не отличаются цветом от снежинок, падающих на них с неба. Она сама наверняка выглядит не лучше: раскрасневшаяся, уставшая, с хлопьями снега на уложенных волосах.       — Даниэла…       — Даниэла! — громко зовут откуда-то сзади, и девушка оборачивается. К ним целенаправленно идёт Саске, засунув руки в карманы чёрного пальто, развивающегося при каждом широком шаге.       — Поговорим… обо всём этом потом? Пожалуйста, — на секунду разворачивается обратно к Феликсу и обхватывает его ладони в своих, мягко сжимая. — Да, что такое, Саске? — возвращает своё внимание Учихе и идёт к тому навстречу, чувствуя, как спину даже сквозь несколько слоёв одежды обжигает чужой взгляд.

* * *

      Больше половины учеников уезжают на выходные и каникулы домой. Конечно, остаются те, кому до дома ехать долго или у кого есть проблемы с предметами, которые нужно решить, находясь непосредственно в школе.       Участники школьного совета уезжают домой только по большим праздникам, председатель — ещё реже. И это даже не было обусловлено тем, что они занимают такие должности, скорее дело заключалось в том, что школьный совет Leysin American School был не просто школьным советом — почти семьёй. Они были гораздо ближе, чем может казаться на первый взгляд.       Двенадцать человек.Молодых ребят, отвечающих за учеников школы, за их интересы, права и обязанности; контролирующие ход учебного процесса и внеучебной жизни; организующие все школьные мероприятия, поездки, кружки и занятия; занимающиеся оформлением и внешним видом их школы. Они делали так много и делали всё это вместе.       — Вы отлично поработали сегодня, — Даниэла мягко улыбается, осматривая друзей.       — Мы отлично поработали, — исправляет Ирен, подмигнув Розенбаум. — Не принижайте своей роли, председатель.       — Мы отлично поработали, — послушно исправляется. — Спасибо вам. Вы заслужили отдых, поэтому с радостью сообщаю, что весь состав школьного совета едет в «Церматт»!       Кто-то свистит, но абсолютно все радостно хлопают в ладоши, будучи довольными этой новостью. В этом году совет действительно едет полным составом без каких-либо проблем. И хотя окончательный список из остальных учеников старших классов не утверждён, Даниэла уже знает, что Учиха Саске — тот самый, от кого у неё каждый раз краснеют щёки — тоже едет.       Об этом парне у учителей только положительные «отзывы», он получил свой фан-клуб из девушек младших классов и завоевал всеобщую популярность и уважение. Он учится только на «А» и полностью доволен обучением, а также Саске ходит трижды в неделю в тренажёрный зал, как и было до его поступления к ним.       Он освоился. Удивительно хорошо освоился.       — Все-все? — уточняет Томас удивлённо, как будто бы это не он бегал по членам совета по поручению Даниэлы с вопросом: «а вы поедете в этом году?».       — Да. Подобным составом, сформированным три года назад, мы едем все вместе впервые, и меня это не может не радовать. Я говорю это честно.       — Мы тоже рады, Даниэла, — улыбается Феликс.       — Особенно он, — шёпотом говорит Ирен, и Марсель, сидящий рядом, понимающе кивает.       Они все не были слепыми — Феликс с первого дня своего обучения здесь казался слишком влюблённым. Его глаза цвета льда горели при одном взгляде на Даниэлу. Члены совета уже делали ставки: сможет или не сможет признаться.       В школе Фоулман имел статус парня, который имеет очень много поклонниц и половину из них он «опробовал». Его мало волнует истинность, в то время как для их председателя истинность — это то, о чём она мечтает. И Феликс об этом знает, потому и медлит со словами о своей любви.

* * *

      В понедельник утром список оказывается на столе Даниэлы, и она бегло его просматривает, в голове прокручивая имена учеников. Те, кого выбрали, были действительно довольно известными в стенах учебного заведения: победители национальных олимпиад, обладатели золотых медалей и отличники, участвующие везде, до куда могут достать.       — Хорошо, — она поднимает взгляд на Джона, и тот довольно улыбается. — Мне нравится.       — Ещё бы. Так что, ты на согласование?       — Да, сейчас пойду, — девушка встаёт из-за стола со стопкой бумаг, и они вместе выходят, направляясь в один из кабинетов, где проходит урок.       Она могла бы пойти по списку, по алфавиту, но первый человек, которого она хочет спросить прямо сейчас сидит за дверьми кабинета естествознания. И Джон, шедший за ней, молчит, всё понимая.       — Доброе утро, миссис Хэтман, можно забрать Учиху Саске? — аккуратно стучится Розенбаум, привлекая к себе всеобщее внимание. Ученики ей машут, и девушка мило всем улыбается, молчаливо здороваясь.       Преподаватель кивает, и Саске, взглянув на председателя, медленно, под взглядами одноклассников, встаёт со своего места, направляясь к выходу.       Он прикрывает за собой дверь и прислоняется к стене рядом лопатками.       — Что-то случилось? — тихо спрашивает, неосознанно склоняя к плечу, и заглядывая прямо в глаза Даниэлы.       — Я пойду, раз не нужен тебе. Звони или пиши, если проблемы будут, — говорит Джон, коснувшись ладони председателя, и уходит.       — Это тебе, — Розенбаум протягивает Саске несколько листов, и Учиха быстро пролистывает их, пробегаясь глазами по красиво оформленному тексту. — Ты приглашён на новогоднюю поездку в «Церматт», поздравляю, Саске.       — О… — он кивает. — Мне нужно… подписать это?       — И твоим родителям, — подсказывает. — Один из листов для тебя, другой — для них, как для законных представителей. Я знаю, что в Японии совершеннолетие наступает позднее, поэтому… уведоми своих родителей о поездке и попроси их подписать бумаги. Нужно отправить им отсканированные документы в файле, затем необходимо, чтобы бумаги были твоими родителями распечатаны, затем подписаны, отсканированы и отправлены мне на почту. Почта указана. Если их согласия ты не получишь, то…       — Я не поеду, — заканчивает за неё. — А нет возможности поехать без их согласия?       — Нет, прости, — извиняюще улыбается ему. — Если бы мы так делали, школе бы учеников не доверяли.       — Хорошо. Я попробую. И… спасибо.       — За что?       — За эту возможность.

* * *

      Через два дня все документы на подписание уже лежали на столе директора. Ученики, которым выпала возможность уехать на известный и дорогой горнолыжный курорт, согласились. Все до единого.       — Мисс Розенбаум, что бы мы без Вас делали?.. — тихо смеётся мужчина себе в кулак, пока ставит свою подпись снизу листов. — Вы, я уверен, главный человек в школе после меня. Даже не знаю, как раньше без Вас справлялись…       — Хорошо справлялись, — мягко улыбается и быстро забирает папку, куда директор кладёт подписанные листы.       — С Вами гораздо лучше. Я буду плакать, когда Вы выпуститесь.       — Не нужно, мистер Ранди. Я — не последний человек, который решится взяться за эту должность.       — Верно. Не последний, Даниэла, но, как я и говорю, лучший. Лучше Вас председателей ещё не было, поверьте старику.

* * *

      — Сколько вещей на этот раз? — весело спрашивает Томас, бесцеремонно заходя в комнату Даниэлы.       Кристин, увидев парня, недовольно фыркнула и показательно хлопнула дверью, а тот и взгляда не кинул, полностью игнорируя. Подруга попросила, и он послушно исполняет, потому что с дочерью дипломата действительно небезопасно связываться.       — Понятия не имею, — честно отвечает Розенбаум, пытаясь закрыть первый чемодан. — Поможешь?       — Садись, — кивает на крышку, и девушка послушно присаживается сверху, придавливая так, чтобы концы сходились. Том ведёт собачкой по «пути» и закрывает чемодан. — Спасибо.       — Да без проблем. Ты уверена, что тебе нужно так много?.. — он осматривает комнату, обычно являющуюся эталоном чистоты и опрятности. Сейчас она была в сильном беспорядке: Даниэла вытащила из шкафа почти все свои вещи, из стола достала все зарядки, мелкие резинки, косметику, заколки, украшения и ещё, и ещё, и ещё — того, что она хочет взять с собой, бесконечно много.       — Совершенно нет, — она оборачивается на него и улыбается. Томас присаживается на чужую идеально заправленную кровать и упирается ладонями в матрас, наблюдая за тем, как Даниэла достаёт следующий чемодан, по размерам лишь чуть-чуть уступающий тому, который они с трудом закрыли.       — Тогда зачем?       — Больше всего места занимает зимняя одежда для сноубординга, потому что она объёмная. Только не говори мне, что не собирался кататься с горы, иначе для чего мы едем на горнолыжный курорт?       — Ну… Я думал провести этот Новый год более спокойно… — вздыхает, понимая, что Розенбаум будет возмущена его выбором.       — Ладно.       — Что? — он резко выпрямляется и смотрит на неё, распахнув глаза.       Даниэла сидит на полу и выглядит совершенно спокойной. Она перебирает косметичку, раскладывая рядом с собой уходовые средства и совершенно не обращая на него внимания.       Томас даже слов найти не может подходящих, наблюдая за этим. Подруга всегда была приверженцем активного отдыха и часто заставляла других вовлекаться во всё это вместе с тем, объясняя полезность спорта в жизни каждого. Она и его вытаскивала гулять на обеденном перерыве во двор школы. Особенно зимой, которую Дани любит очень сильно.       — Ладно, — терпеливо повторяет, кинув на него быстрый взгляд.       — Серьёзно? Ты даже не будешь на меня ругаться, как обычно? Где твоё любимое… — он прокашливается, прежде чем попытаться максимально повторить тон и интонацию Даниэлы: — «Томас, не забывай, что активный образ жизни — это залог долголетия и отличного здоровья, особенно для тебя, пока ты ещё можешь двигаться!»       Он улыбается, довольный своей выходной, пока девушка смотрит на него скептически со вскинутой бровью, будто бы спрашивая: «не много ли на себя берёшь?». Конечно, она на такое не обижается и чаще с улыбкой смотрит на чужие дурачества, но, кажется, сегодня не слишком удачный день.       — Не смешно.       — Правда? — искренне удивляется. — Всегда смеялась, а тут…       — Не хочешь мне помочь? Разбери по цветам, — кивает на множество резинок, и парень тяжело вздыхает, прежде чем опустить на пол на колени и приняться за дело.       Он подругу любит, по-другому никак, но, честное слово, её «председательская натура» иногда его пугала. Даниэле многое хотелось контролировать и ей это прекрасно удавалось — в ней такая черта характера существовала с детства.       Возможно, у девушки это было от отца, потому что Николас Розенбаум — личность, до сих пор волнующая людей по всему миру. Несмотря на амбициозность и увлечённость своей работой, сильную занятость и ответственность, он превосходный отец для своей единственной и, в чём никто не сомневается, любимой дочери.       Любое его интервью всегда содержало вопросы о ней, и его улыбка всегда была искренней при ответах о девочке. Это людей подкупало. А когда сама Даниэла говорила в интервью перед балом дебютанток в Париже об отце, все замечали эту теплую связь в семье, писали об этом на форумах и в социальных сетях, приводя в пример подобные отношения.

* * *

      — Рассаживаемся централизованно! — Даниэла рассматривает всех учеников и постепенно зачёркивает имена в списке, проверяя тех, кто пришёл. — Молодые люди, помогите девушкам убрать чемоданы и сумки в автобус, пожалуйста! — выразительно смотрит на членов совета, которые одновременно, словно по команде, кивают и принимаются исполнять сказанное.       — Я люблю тебя, председатель! — Ирен посылает Розенбаум воздушный поцелуй, и та улыбается в ответ, продолжая взглядом оглядывать присутствующих.       Автобус приехал к десяти утра, как и было сказано, поэтому председатель с самого утра бегает, собирает всех, проверяет, чтобы в порядке было, за вещами следит.       В школе уже наступили каникулы, и все разъехались, а остались только те, кто в «Церматт» собирается, потому что их прямо отсюда забирать будут.       — А где Саске? — хмурится, читая на бумаге знакомое имя, вызывающее мурашки, и поднимает голову, осматриваясь ещё раз.       Но парня действительно на улице нет.       — В комнате, наверное, — говорит Джон, кинув на неё взгляд. — Вещи собирает, может быть…       — Как он может собирать вещи, если они должны были быть готовы ещё вчера? — недовольно говорит девушка шёпотом себе под нос. — Томас, за главного!       — Как всегда… — вымученно стонет. — Всё на мне, всё на мне.       Даниэла закатывает глаза, пока быстрым шагом в сапогах на каблуках направляется в здание школы. Им отправляться через десять минут, а Учихи всё ещё нет, как и его вещей, которые уже все загружаются.       — Саске! — она стучится в дверь, и та тут же открывается. Парень стоит с телефоном в руке, видимо, разговаривает с кем-то и прикладывает указательный палец к собственным губам, прося быть тише.       — Автобус… — шёпотом говорит, еле двигая губами, чтобы и правда не тревожить чужой разговор.       — Я знаю, — коротко усмехается, отвечая также шёпотом и открывает дверь шире, позволяя девушке увидеть собранный чемодан, одиноко стоящий в комнате.       А затем Саске отходит назад, вскинув брови, как бы спрашивая: «не зайдёшь?». И она заходит. Медленно, с опаской, оглядываясь по сторонам. Даниэла рассматривает полупустые полки над рабочим столом, сам стол и выключенную лампу. Идеально заправленная кровать, идеально чистая прикроватная тумбочка. Ни намёка на пыль или беспорядок.       Учиха садится на стул и откидывается на спинку, с внимательным прищуром наблюдая за Розенбаум, которая на него даже не смотрит, слишком занятая рассмотрением комнаты.       И вдруг что-то говорит в трубку на японском, заставляя Даниэлу резко обернуться. Она смотрит на него с распахнутыми от удивления глазами, слушая чужую для себя речь, совершенно незнакомую и странную. Из всего сказанного она улавливает только нии-сан, означающее «старший брат». Слушает, слушает и, удивительно, заслушивается.       На английском Саске говорит очень хорошо, и голос у него низкий, с лёгкой хрипотцой и иногда слышимым акцентом, особенно в незнакомых ему словах. Но родная речь… Как же волшебно он звучал. Хотелось слушать его разговоры если не вечно, то хотя бы каждый вечер.       То, что он закончил, Розенбаум понимает только тогда, когда телефон оказывается во внутреннем кармане его чёрного пиджака.       — Мне нужно было попрощаться с братом, пока есть время, потому что я полагаю, что когда мы приедем в «Церматт», ты найдёшь нам всем занятия, — встаёт с места, подходя к ней ближе.       — Я… Нет… — она делает аккуратный шаг назад, задевая прикроватную тумбу за своей спиной. — Я не настолько изверг, как ты можешь думать, Саске.       — Я не думаю, что ты изверг, — хмыкает и делает ещё шаг вперёд. — Просто слухи разные ходят о твоём характере…       — И ты им веришь?..       — Предпочитаю верить самому человеку. И как человек ты… удивительная.       — Что?.. — приоткрывает от такой откровенности рот и бегает взглядом по чужому довольному лицу. В тёмных глазах напротив пляшут огоньки, яркие и удовлетворённые.       — Что? — склоняет голову в бок, подходя почти вплотную. — Тебя это удивляет? Ты ведь наверняка читаешь комментарии под своими постами, а там тебя очень хвалят.       — Услышать такое вживую — это другое… — Даниэла опирается ладонями о тумбу позади, совсем облокачиваясь на неё, как на опору.       Саске прямо перед ней, стоит и смотрит с такой улыбкой, будто понимает, какой шторм поднимается внутри девушки. Она теряется рядом с ним, самой собой себя не чувствует.       А он наклоняется ниже. Так, что их носы почти соприкасаются. И она чувствует аромат его парфюма, который несомненно смешается с её собственным, лёгким и цветочным. Учиха смотрит прямо в глаза, не пытаясь прерывать их зрительный контакт, пока сам аккуратно накрывает её ладони, впившиеся в тумбу, своими, большими и удивительно тёплыми для нынешней погоды.       — Можно я… — тихо выдыхает, на секунду прикрыв глаза. — Поцелую тебя?..       — Что? Зачем?       — Не знаю. Меня просто очень тянет это сделать. Сейчас. С тобой, — рассматривает её лицо, останавливаясь взглядом на губах, пахнущих клубникой.       — Я не… не знаю, — она вжимается всем телом в тумбу, будто бы в поисках спасения, пока глаза бегают по всей комнате, старательно избегая Саске.       И ведь хочется сказать «да». Очень хочется.       — Не доверяешь? — шепчет в губы.       — Доверяю, — тихо сглатывает.       Не врёт — они оба это понимают. И напряжение между ними оба чувствуют. Ничего не делают, потому что страшно, что другой отвергнет. Саске кажется холодным и закрытым, а Даниэла преданно ждёт своего истинного, свою судьбу.И всё же…       Учиха продолжает смотреть ей в глаза, словно ища в них разрешение. Розенбаум чувствует эту тишину, словно вакуум, чувствует, как её щеки вновь начинают розоветь.       В тот момент они оба, смотря друг на друга, знают, что теперь близость неотвратима. Это чувство чего-то неизбежного, волнующего.       Губы Саске касаются её — сначала аккуратно, а затем его руки перемещаются на её талию, и поцелуй становится глубже, когда Даниэла прерывает глаза и приоткрывает рот, отдаваясь в этот момент.       Их дыхание смешивается, создавая атмосферу чего-то приятного и уютного — она никогда такого не ощущала, ни разу в жизни. Ощущает легкое покалывание, когда его губы скользят по её, когда хватка на теле становится сильнее и когда её собственные ладони перемещаются на чужую шею, оглаживая горячую кожу.       В этот момент мир вокруг исчезает: никаких звуков вокруг, никаких людей, которые их определённо точно ждут. Остался только он и она, и ничто больше не имеет значения. Их мир, их момент.       Даниэла пропускает тёмные волосы между пальцами и сжимает их у затылка, чувствуя, как становится щекотно где-то у копчика от всего происходящего.       Саске на секунду отстраняется, прикасаясь губами к щеке и подхватывает её под бёдра, усаживая на тумбу, а затем снова целует, сразу же напирая. Губы сомкнулись жадно, голодно, как будто искали друг друга вечность — они распробовали и вошли во вкус. Дыхание сбилось, превратившись в тяжёлые, прерывистые вздохи. Каждая клетка тела дрожала от неожиданного наплыва эмоций из-за их поцелуя.       Руки Даниэлы путались в волосах, ласкали чужую спину сквозь ткань, искали новые точки контакта, пока одна из ладоней Саске лежала на её бедре, а вторая на шее, где большим пальцем он гладил её кожу.       Когда они отстраняются, то оба не смотрят друг на друга, восстанавливая дыхание. Учиха прислоняется своим лбом к её плечу, пряча улыбку, пока девушка поднимает взгляд и на секунду замирает, переставая дышать, когда встречается с ледяными глазами, полными обиды.       Феликс молча разворачивается и уходит совершенно бесшумно. Он ведь чувствовал, знал, что уже поздно что-либо делать, потому что видел, как эти двое старательно игнорировали нечто, витающее между ними.       — Ещё чуть-чуть, — тихо хрипит Саске ей в шею. — Мне это нужно.       И когда он поднимает на неё взгляд, такой отчаянный и полный просьбы, она не отказывает — ведёт ладонью по чужой груди, скидывает пиджак куда-то на пол и целует, отдаёт в это действие все чувства, всё напряжение и непонятное волнение, которое вызывает Учиха Саске.       Он поцелуем убирает с её губ весь блеск. Целует так, словно и правда без этого умрёт.       «Мне это нужно».       Гладит шею, волосы, прижимается и никак не может остановиться. А она позволяет.