Chapter 5

      — Я отойду попрощаться, хорошо? Затем мы вместе поедем по домам, — Даниэла мимолётно касается плеча Томаса, оповещая о своём уходе, и тот показывает большой палец, давая понять, что услышал.       Девушка, аккуратно ступая в сапогах на каблуках, подходит к отцу и членам семьи Нокс. Льюис тут же отходит от мужчин ближе к ней и чуть наклоняется, чтобы обнять, потому что даже на хорошей и высокой обуви Розенбаум оказывается ниже этого парня.       — Спасибо, что пригласила нас, — тихо говорит, обнимая ещё крепче.       — Я старалась как могла, всё хорошо? — заглядывает в карие глаза и мягко улыбается.       Отец Льюиса серьёзно настроен успешно женить собственного сына, и он не брезгует заставлять парня появляться везде, где только можно ради того, чтобы тот завёл как можно больше знакомств с девушками. Они знакомы были достаточно давно из-за совместного бизнеса их отцов, так что Даниэла знала ситуацию как никто другой. И именно она стала партнёршей Льюиса на балу дебютанток в Париже, прошедшем в ноябре.       — Всё хорошо, — подтверждает. — Правда… спасибо, Даниэла, ты моя спасительница. Что ты хочешь взамен?       — Я… — она собирается отказаться, потому что так будет правильно. Это была одностороння помощь, и Розенбаум ничего от него не собиралась требовать, но ведь понимает, что без помощи наследника крупной компании по производству игрушек и детских развлечений не сможет найти нужную вещь. — Можешь мне в самые ближайшие дни прислать снежный шар? С падающим снегом, если такие есть.       — Я постараюсь. Наше дочернее предприятие как раз начало производить эти шары для детских магазинов.       — Спасибо большое, — Даниэла мягко целует Льюиса в щёку, оставляя на коже след от её помады. — Ой, прости, у тебя тут… осталось.       — Ничего страшного, — он отстраняется и не стирает. — Надеюсь, отец увидит это и отстанет от меня со своими идеями о свадьбе, — морщит нос, а затем ей улыбается. — Думаю, нам пора расходиться.       — Да, пора.       Она прощается с мистером Ноксом, который немногим позже вместе с сыном уезжает. Розенбаум напоследок крепко обнимает отца и не расстаётся с ним минуты три, пока к ним не подходит Томас с просьбой поторопиться, потому что автобус готов уезжать.       Когда она заходит в транспорт не без помощи Тома, то осматривает каждого из сидящих и сталкивается с непроницаемым, пустым взглядом Саске, который почти сразу же отворачивает голову к окну.

* * *

      — Что Льюис делал там? — спрашивает Майер, попутно протягивая свою ладонь, чтобы помочь Даниэле спуститься без каких-либо происшествий.       — Ему нужна была помощь с отцом, — она крепко обхватывает его тёплую руку и медленно ступает на каждую ступеньку. — И смена обстановки.       — Мистер Нокс снова таскает его везде? — аккуратно обхватывает за талию и приподнимает, помогая твёрдо устоять на ногах на льду.       — Да, — кивает, и друг отпускает её, быстрым взглядом удостоверившись, что Даниэла точно будет в порядке без его помощи. — Мистер Нокс очень сильно настаивает на браке и, учитывая то, что Льюису уже двадцать, его отец явно боится не успеть, — она выразительно на него смотрит, взглядом передавая то, что скрывается за этит словами. — Льюис не хочет помощи отца, так что попросил его спасти хотя бы на пару недель.       — Ты же понимаешь, что вы так долго не сможете играться с ним? Рано или поздно мистер Нокс ведь потребует от вас обоих объяснений, если не свадьбу сразу.       — Я просто надеюсь, что к тому моменту Льюис уже кого-нибудь найдёт или сбежит, что, кажется, наиболее реальный вариант, — уже тише заканчивает. — Я очень хочу ему помочь. Он ведь мой друг. Но… даже ради него, ради нашей дружбы или бизнеса, я бы никогда не согласилась на фиктивные отношения, — почти отчаянно смотрит на Томаса.       — Я знаю, Дани, знаю.       — Я ведь… — она хватается одной рукой за запястье, на котором скрывается её метка. — Я ведь жду. Его. И только его.       — И это прекрасно, — мягко ей улыбается и разнимает её руки, беря одну ладонь в свои, согревая. — Твоё рвение дождаться соулмейта, твоя вера в это — это прекрасно, Дани. Всё хорошо. Тебе не должно быть стыдно за это ни перед кем. Истинность и любовь, загаданная судьбой, между двумя людьми — это не шутки, милая, и не ложь, — Томас говорит это ей, упоминает обращение, которое применяет только к Даниэле, но глаза направлены прямиком на парня за чужой спиной, прижавшегося к одному из кресел автобуса.

* * *

      Что для людей значит истинность?       Для некоторых это лишь сказки, потому что они предпочитают не верить в настоящую любовь. Для других — единственная надежда на счастье. Для остальных — мечта, которой они живут до конца.       Об этом пишут в новостях, в книгах, об этом снимают фильмы. Это романтизируют или наоборот омрачают, добавляя тёмных красок.       Истинность — это ярко. Это предназначение судьбой, это невидимая нить, связующая людей сквозь года, сквозь города, материки, расы, нации.       Говорят, что Бог создал человека с четырьмя ногами, руками, с двумя головами, но созданное существо было слишком сильным, слишком могущественным и устрашающим. И Бог этого человека разделил надвое. Теперь эти два человека — две части одного целого — всю жизнь бродят по миру в поисках своей потерянной половинки.       Даниэла захлопывает книгу. Она молча откладывает её на высокую тумбочку, стоящую около кресла, и непрерывно смотрит в стену, задумавшись о чём-то.       Она знает об истинности от родителей. Её мама — удивительная женщина. Как, впрочем, и отец. Они вместе были долгое время, прекрасно зная, что они не истинные. Зная, что их пути разные с самого начала.       Даниэла с детства читала истории, происходящие с истинными по всему миру, слушала рассказы о бабушках и дедушках, которые живут в прекрасном союзе. Затем смотрела на родителей и понимала: она верит в любовь.       Внезапно в дверь её комнаты тихо стучат, и Розенбаум встаёт с кресла, подходит, медленно нажимая на ручку. Перед её глазами знакомое лицо, следом она улавливает и запах такого же до боли знакомого парфюма.       — Саске?       — Возможно, ты не хочешь говорить, — сразу начинает, всматриваясь в её голубые глаза настолько внимательно, что ей становится некомфортно. Как будто он читает её изнутри. — Но нам это нужно. И это ты не можешь опровергнуть, Даниэла, даже не пытайся. Пустишь? — кивает, и девушка, пусть и продолжая сомневаться, открывает дверь шире и отходит чуть в сторону, позволяя войти в её комнату.       Учиха сначала осматривается, подмечая, что Розенбаум довольно быстро обжила это место, наполнив его собой. Привычным ей запахом, гирляндой на окне, мягкими подушками, украшениями на шкафу и стене над кроватью.       — Что такое? — недоумённо спрашивает, скрещивая руки на груди, когда замечает усмешку парня.       — Эти дома… они ведь принадлежат тебе?       — Не понимаю, о чём ты, — поджимает губы, щуря голубые глаза.       Саске подходит к её кровати и указательным пальцем касается небольшого мягкого красного сердца, которое было вышито ей самой.       — Твоему изделию уже как пару лет, — смотрит на неё через плечо. — И приклеено оно удивительно крепко, наверняка давно. Твоя комната выглядит обжитой, как будто… ты уже здесь была. Я довольно наблюдателен, правда?       — Действительно, — соглашается, обречённо выдохнув. Она присаживается на подлокотник своего красного кресла, закидывает ногу на ногу и смотрит, как Саске оборачивается на неё, кивает на кровать, спрашивая разрешения сесть и, получив его, аккуратно садится на край, повернувшись к ней лицом.       — Так что, ты ответишь мне?       — Возможно, ты прав…       — Только возможно? — мягко усмехается, вскинув брови.       — Это дома, которые отец выкупил пару лет назад, — вздыхает, опустив взгляд в пол, накрытый мягким бежевым ковром, в котором, если бы было можно, Даниэла бы рискнула поспать — он очень мягкий. — Он владеет некоторой недвижимостью в Церматте, потому что мы уже здесь были. И ему, и мне здесь нравится, поэтому да, ты прав: дом мой, а в этой комнате я живу уже года два.       — Теперь, когда я тебя разговорил хоть немного, ты готова поговорить?       — Я не знаю, о чём, — совсем тихо отвечает, переплетая пальцы в крепкий замок.       Она боится. И Саске это понимает. Знать, что то, во что ты веришь, может разрушиться — тяжело. Знать, что это касается любви, ещё тяжелее.       — Тогда просто слушай меня. Слушай, Даниэла, хорошо? — просит настойчиво, потому что давно заметил её привычку уходить в себя. — Несколько месяцев назад в поместье семьи Майер… я увидел одну девушку. Волшебно красивую, просто до невозможности. А она никого не видела, кроме отца и друга, который вертелся рядом весь вечер. И когда она вышла на балкон, я пошёл за ней, потому что хотел хотя бы завести приятный разговор. Но она говорила по телефону. Рассказывала кому-то о том, как мечтает встретить свою родственную душу, которая будет любить клубнику так же, как она сама.       Этого ведь не может быть, правда?       У Розенбаум на секунду перехватывает дыхание. Она прекрасно понимает, о ком говорит Саске. Потому что она сама говорила с маленькой сестрой о родственной душе, которая будет любить клубнику так же, как она. Потому что она была на том торжественном вечере, потому что она была поникшей, потому что около неё вертелся Томас, пытаясь хоть как-то подбодрить.       — Мы могли бы встретиться тогда?       — В тот вечер фактически с тобой встретился я. Ты на меня внимания на обращала, но я понимаю, что тогда тебе было не до знакомств.       — Ты… ведь не попал в школу ради меня? — неуверенно спрашивает, поднимая на Саске глаза.       Но он молчит. Смотрит красноречиво, позволяя и без слов догадаться, что да. Он приехал к ней.       — Это было осознанное решение.       — Боже, Саске, это невероятно глупое решение! — восклицает, резко вставая с места. Учиха встаёт следом, не приближается, но внимательно наблюдает, готовый в любой момент подойти.       — Почему?       — Потому что… мы даже не были знакомы! Это глупо. Зачем ехать ради чужого, незнакомого тебе человека в другую страну? На другой континент? Ты меня не знаешь, я тебя — тоже. Ты оказался в чужом городе, с совершенно другой культурой, историей! Как?.. — она поворачивается к нему, смотрит с отчаянием. — Почему ты?..       — Потому что я влюблён.       Влюблён.       — Что?..       — Я влюблён в тебя, Даниэла. Если нужно, я повторю это ещё сотню раз.       О чём он говорит?       Она чувствует, как сходит с ума её собственное сердце. Чувствует его ритм в ушах. Чувствует, как горят её щёки, как бегут мурашки по спине, рукам, ногам — не от холода, а от странного ощущения, которые вызывается одним предложением.       «Я влюблён в тебя».       Весь мир на несколько минут перестаёт существовать, когда Саске приближается и берёт её за руку. Он мягко закатывает рукав её халата, оголяя запястье. Проводит по метке большим пальцем, оглаживая. Затем смотрит в глаза, ловит чужой взгляд, и закатывает рукав собственной кофты.       Клубника.       На запястье парня точно такая же метка.       — Что это? — она хмурит брови, обхватывает его ладонь пальцами, ровно также водит по метке, словно бы пытаясь удостовериться, что это действительно метка, а не рисунок или татуировка.       — Ты знаешь, что это.       — Не может быть, — тихо говорит, сильнее сжимая чужую кожу, оставляя на той красные отметины своих пальцев. — Я не…       — Ты чувствуешь, что это так. И я это чувствую тоже. Не отрицай очевидное, Даниэла.       — Истинные?.. — смотрит ему в глаза, потому что сложно поверить.       Она жила мечтой встретить своего истинного всю свою сознательную жизнь. И когда он стоит перед ней прямо сейчас, в данную минуту, секунду, она просто не может поверить. Потому что это кажется чем-то невозможным.       «…это невидимая нить, связующая людей сквозь года, сквозь города, материки, расы, нации»       — В Японии… у нас есть поверье о красной нити. Мы считаем, что эта нить привязана к мизинцу, — она смотрит внимательно, слушая его рассказ, а затем ощущает как на мизинце её правой руки что-то скручивается. Она опускает голову, увидев что настоящая красная нитка аккуратно, совсем невесомо оборачивается вокруг её пальца, а второй конец уже обёрнут вокруг мизинца правой руки Саске. — Нить связывает двух людей, предназначенных друг другу, — берёт её ладонь в свою. — Она может путаться, уменьшаться, удлиняться, но никогда не порвётся.       — Ты признаёшься мне в любви таким образом? — приподнимает уголки губ, позволяя Учихе положить ладонь ей на шею.       — Я всё ещё влюблён. В тебя, — Саске мягко направляет её голову, приподнимает, сразу же губами прикасаясь к чужим, вовлекая в поцелуй.       Он оглаживает пальцем скулу, ощущая, какая горячая у Даниэлы кожа. Розенбаум приоткрывает рот, позволяя проникнуть языком внутрь. Язык, словно играющий на струнах, легко скользит по внутренней стороне губ, создавая волнующие вибрации. Поцелуй становится более глубоким, и Саске чуть напирает, толкая девушку к кровати. Она садится, вплетает ладонь в тёмные волосы, притягивая ближе к себе. Парень кусается, упирается ладонями в кровать по обе стороны от чужих бёдер.       — Стой, — Даниэла пытается отстраниться, уперевшись свободной ладонью в его грудь. — Стой, стой, — торопливо оглаживает его лицо. — Саске…       — Что такое? — шумно выдыхает, отстраняясь. Смотрит на неё, заломив брови, ожидая того, что будет сказано.       — Что будет потом?       — Потом? — непонимающе переспрашивает. Он расстёгивает верхние пуговицы белой рубашки, скрытой объёмным свитером. Ему душно становится, когда они встречаются взглядами — глаза у них обоих потемневшие.       — Да. Потом. Мы…       — Потом я буду по-прежнему в тебя влюблён.       — Хорошо… — кивает сама себе, что-то решив. — Хорошо.       Она сама тянется вперёд. Этот поцелуй отличался, он был совершенно другой. Этот поцелуй напоминал музыку — мелодию, о которой долго мечтали, но никогда не слышали. Даниэла обвивает его шею обеими руками, прочёсывает пальцами запутавшиеся волосы и целует, и целует, и целует. Она отдаётся в этот момент полностью.       Они движутся быстрее, торопливее — наклоняют головы, сталкиваюсь ртами, зубами. Пытаются взять всё, что только возможно. Отчаянно, со страстью, которой накопилось слишком много.       Нить, раньше связавшая их мизинцы, лежит на кровати. Прямая, по-прежнему ярко-красная и своим видом говорящая: «они связаны мной».

***

      — Расскажешь, что с твоей семьёй? — прямо спрашивает Учиха, обнимая девушку поперёк талии и прижимая её к себе спиной.       — Что рассказать? — напрягается в его руках, недовольно хмурится.       Это запретная тема. Даниэла готова говорить о чём угодно, но не о своей семье.       — О твоих родителях и сестре, — его рука, до этого оглаживающая её живот, останавливается. Он чувствует, как сбивается чужое дыхание, буквально ощущает, как крутятся шестерёнки в голове Розенбаум.       — Зачем?       — Я хочу… понять, — аккуратно говорит. Саске подвигается ближе, прикасается губами к её шее, оставляя нежный поцелуй. — Я уже знаю некоторые моменты, если говорить честно, но мне хочется услышать от тебя. Хочу понять тебя. Помочь, если это нужно.       — Никто мне не поможет, — она медленно ведёт ладонью по животу, находит тёплую ладонь и переплетает их пальцы, сжимает крепко-крепко. — С этим… не помочь, — пожимает плечами и прикрывает глаза, вздыхает.       — С чем? — звучит шёпотом куда-то в сгиб шеи и плеча.       — Когда мне было восемь лет, моя мама… ушла. Они с папой имели крепкие отношения, пусть они и не были истинными, но они прожили очень долго, мама всегда поддерживала папу в начале его пути, терпеливо помогала, была рядом. А затем она встретила истинного. И родители разошлись. Мама вышла замуж буквально через пару месяцев, а через два года у них родилась дочь. И просто… моя мама забыла про меня?.. — тихо говорит с вопрошающей интонацией. — Она поздравляла меня с днём рождения через неделю после праздника, хотя спасибо и на этом. Мы не виделись уже несколько лет.       — Ты обижена?       — Я очень обижалась на неё первые несколько лет, и даже папины разговоры не помогали мне её простить. Потом познакомилась с сестрёнкой, и для злости уже не осталось места.       — Как её зовут?       — Изабелла, — она не сдерживает улыбки. — Ей семь лет. Знаешь, десять лет разницы совсем не ощущаются. Я так сильно… так сильно её люблю. Это невозможно описать словами. Я никого не смогу любить так сильно, как её, — Розенбаум медленно разворачивается, ни на секунду не отпуская руку Саске из своей хватки.       Она смотрит на него с нежной, мягкой улыбкой, которой он любуется несколько секунд, прежде чем спросить то, что его на самом деле волнует:       — Даниэла… почему она в больнице?       И улыбка меркнет невообразимо быстро.       Блеск в глазах тускнеет, а рука сжимает его собственную ещё сильнее, настолько, что Саске думает, что у него и правда могут остаться красноватые следы на бледной коже. Он понимает, что ступает на ту дорожку, на которую не стоит, особенно сразу после того, как провели больше часа вместе, наслаждаясь друг другом и своими чувствами.       — Она болеет.       — Насколько серьёзно? — знает, что пытает её. Знает, что прямо сейчас он делает ей больно.       — Иза… — судорожно вздыхает, прикрыв глаза. — Она не доживёт до своего восьмилетия.       Он сделал ей только что очень больно, заставляя вспоминать, заставляя снова понять, что маленькая сестрёнка, её маленький ангел, принцесса, не проживёт дольше четырёх месяцев.       Изабелла умрёт.       Даниэла её потеряет.       — Должны ведь быть способы… — Саске притягивает девушку к себе, приобнимает, прижимает её голову к своей груди, ощущая, как Розенбаум дрожит в его руках.       Она плачет, и это он её довёл.       — Это злокачественная опухоль головного мозга, — всхлипывает и пытается выпутаться из его объятий, чтобы вытереть лицо, но парень не выпускает из объятий, прижимая к себе только сильнее. — Максимум с таким диагнозом — три года, и она прожила уже половину.       — Она очень сильная, — шепчет ей в макушку, зарываясь в волосы носом. Он зажмуривается, потому что боль, таящаяся внутри Даниэлы, бьёт по нему самому. — Вся в тебя.       Бьёт также сильно, потому что они всё ещё родственные души. Потому что Саске — это её половина. Он знает её, чувствует, читает каждый взгляд, эмоцию, выражение лица.       — Мне так жаль, что она это проходит. Мне так жаль… что это она, а не я, — Розенбаум обвивает его за торс, утыкается носом в шею, вдыхает его запах и прикрывает глаза. — Она не заслужила, — шепчет в шею, вызывая у Учихи мурашки. — Ей всего семь лет… Я… Она хочет быть художницей. Иза волшебно рисует, очень красиво поёт. Она — ангел, и мне так больно за неё.       Саске гладит её по волосам, прикасается губами к макушке.       Он не знает Изабеллу, но хорошо знает её старшую сестру, которая прямо сейчас плачет в его руках.

* * *

      Томас сидит в кресле, смотрит поверх книги на Саске, который не сводит взгляда с Даниэлы. Майер буквально чувствует какие-то странные флюиды, витающие между этими двумя.       Учиха смотрит по-другому, совершенно не так, как вчера, когда они вернулись после ужина. Он и выглядит по-другому, как будто что-то между ними изменилось. Том смотрит на лицо подруги, а затем возвращает взгляд на книгу, как только видит, что Даниэла сама смотрит на него, вскинув брови.       Парень приподнимает уголок губ, когда замечает, что у самой Розенбаум губы опухшие, а на шее, в самом низу, виднеется красноватый след, как только сползает шерстяная кофта, оголяя плечо.       — Чему ухмыляешься? — хмурится Даниэла, заходя в гостиную.       — Да так, — отвечает, не поднимая взгляда, усиленно делая вид, что читает классическую английскую литературу.       — С какого момента ты увлёкся такими произведениями? — она аккуратно тыкает в книгу, и Майер наконец смотрит на неё с лёгкой улыбкой. Выразительно опускает взгляд на её шею, а затем наблюдает за изменениями на лице подруги, к которой приходит осознание, по какой причине Томас так странно себя ведёт.       — Можешь даже не объяснять.       — Это не то…       — Что я подумал? О да, я так и понял, — кивает сам себе, пока улыбка на лице становится ещё шире и хитрее.       Розенбаум бьёт его по плечу, а её лицо отчаянно краснеет. Она ведь понимает, что он всё понял именно так, как оно было на самом деле.       Даниэла оборачивается через плечо, смотря на Саске, который, встретив её взгляд, вопросительно приподнимает брови.       — Давай… — снова поворачивается к лучшему другу. — Поболтаем?       — О том, откуда у тебя красные следы на шее? Конечно, давай, — Томас моментально встаёт с кресла, откладывая книгу, которую держал в руках только для вида.       — Об этом тоже, но… — девушка аккуратно берёт его за руку, и Майер моментально чуть наклоняется, позволяя ей прошептать ему на ухо что-то, от чего Том тяжело вздохнёт.       — Конечно. Идём, — он тянет её за собой в его комнату, которую он делит с Саске, и закрывает за ними дверь.       — Съездишь со мной? Иза скучает.       — Ты не хочешь познакомить её со своим парнем?       — Я…Не думаю, что стоит их знакомить так рано. Пожалуйста, поехали со мной, — они садятся друг напротив друга: Даниэла на краю кровати Учихи, Том — своей.       — Конечно я поеду, Боже, Дани, — он кладёт ладонь ей на колено. — Ты спрашиваешь глупые вещи.       — Правда? — спрашивает с очевидным облегчением. — Я просто… мне страшно ехать к ней. Страшно увидеть, как сильно Иза исхудала, как сильно ей больно. Льюис написал сегодня утром, что нашёл для неё подарок, который я попросила. Мы уедем через неделю, хорошо? В Израиль.       — Израиль?       — Мама перевезла её туда пару месяцев назад, потому что Израиль считается одной из лучший стран с медициной, направленной на лечение онкологии.       — Хорошо, — кивает. — Хорошо. Я поеду. Я готов.       — Спасибо, — она улыбается. Натянуто, с огромным усилием, но с толикой искренности, потому что действительно рада, действительно благодарна ему за то, что он согласен поехать с ней в другую страну к её младшей сестре.       Изабелла знакома с Томасом примерно столько же, сколько и сама Даниэла. Маленькая принцесса очень любила знакомого сестры, потому что тот всегда приносил ей сладости, которые обычно ей запрещала и мама, и доктора, и даже старшая сестра.       — Всё будет хорошо, не волнуйся.       В дверь тихо стучатся, а затем внутрь заходит Саске. Взглядом сначала снизу вверх обводит девушку, проверяя её состояние, затем придирчиво смотрит на Тома.       — Что такое? — Розенбаум встаёт с места, удивлённо смотрит на парня.       — Не волнуйся ты так, никто твою девочку не обижает, — Томас поднимает обе руки вверх, улыбается и смотрит на Учиху исподлобья, делая максимально невинный вид.       Саске смотрит снова на Даниэлу.       — Он сам всё понял, — пожимает плечами, отвечая на немой вопрос.       — Что случилось?       — Семейные вопросы, — она отмахивается как от чего-то незначительного, не замечая изменения во взгляде своего парня.       Они без слов, без каких-то договорённостей единогласно понимают: они теперь в отношениях. Саске — это её молодой человек, она — его девушка. Они вместе. Они истинные. Предназначенные друг другу судьбой.       Связанные красной нитью, повязанной на их мизинцах.       — Не думай ничего странного, — зато Томас понимает этот взгляд сразу же.       Он знает, что «семейные вопросы» Саске воспримет по-другому, чем они с Даниэлой, потому что у них «семейное» уже давно. «Семейное» для них в порядке вещей.       — А что странного можно подумать?.. — Розенбаум хмурится, не до конца понимая, что тут происходит, а затем она поджимает губы, скрывая усмешку. — Саске, ты ревнивый? — склоняет голову в бок, смотря голубыми глазами, где сверкают огоньки, на парня.       — Нет, — «да».

* * *

      В тот же день они вместе выезжают на ярмарку. Разделяются на небольшие группы и гуляют по городу, набирая в руки как можно больше пакетов.       Саске забирает Даниэлу с собой, покупает ей горячий какао, кормит сладостями, прежде чем девушка останавливается на месте, увидев какое-то сообщение в своём телефоне.       — Мне Льюис написал, говорит, что тоже на ярмарке, — она поворачивается к нему, смотрит в глаза. — Мне очень нужно с ним встретиться. Подождёшь?       — Я могу пойти с тобой, — послушно принимает в свои руки и её стакан, и пакет сладостей, купленных в ларьке, и пакет с одеждой, которую они купили — парные свитеры.       — Не стоит, это быстро. По делу, — она поднимается на носочки и целует парня в щёку, гладит по ней и улыбается. — Никуда не уходи, а то я тебя не найду, хорошо?       — Возвращайся быстрее, — устало вздыхает.       Он правда не хочет её отпускать. Одну на встречу с парнем, пусть и по делу, но Учиха ведь помнит, как этот Льюис и Даниэла вели себя на ужине. Не совсем по-деловому.       Но он верит девушке. Верит, что по делу, верит, что недолго. Потому что глаза у неё слишком честные, слишком яркие и очень им любимые. Знает, что Даниэла Розенбаум — это его судьба, а не чья-либо другая. Это его девушка, с которой их связала красная нить.       Саске по-прежнему влюблён.       Сильно. Невозможно.