Chapter 6

      Саске ничего не спрашивает. Он замечает, что что-то не так. Видит, как Даниэла становится всё нервнее и нервнее с каждым днём, что они проводят в доме.       С того вечера, как они определили статус друг друга, Учиха спал в комнате девушки, обнимая её всё сильнее и сильнее параллельно с тем, как увеличивается уровень её нервозности.       И он знал, что Майер — единственный, кто поставлен в известность о том, что происходит с Даниэлой. Сложно не заметить, как эти двое просто пропадают на несколько минут, если не часов.       Но Саске ничего не спрашивает.       Возможно, ему стоило. Если бы он знал, что произойдёт в ближайшем будущем, он бы заставил Розенбаум выложить всё, что они скрывают. Он бы заставил её сесть напротив него и не выпускал бы до того момента, пока она не выплачет все свои слёзы.       Он бы не отпустил её на тот самолёт.

* * *

      — Что? — одновременно с Мерлин восклицают остальные.       — Улетаем по семейным обстоятельствам. Если бы это было неважно, правда, мы бы остались, но это дело, которое нельзя отложить на потом. Простите, — Розенбаум чуть морщится, понимая, что это действительно звучит плохо.       Они улетают уже через несколько часов, поздно вечером, чтобы уже как можно раньше утром появиться в палате Изабеллы. Они — её сюрприз.       Она до последнего молчала и рядом с Саске, потому что тот точно стал бы допрашивать и пытаться помочь ей, но это правда его не касается. Как бы это ужасно ни звучало, Учиха ещё слишком далёк от неё, от той части её жизни, к которой подпущены единицы.       — Всё в порядке, председатель, — Феликс первым начинает говорить, потому что другие слишком обескуражены новостью. — Мы всё понимаем, — с нажимом проговаривает, осматривая всех сидящих и заставляя тех активно закивать в согласии.       — Феликс и Ирен остаются за главных, вся информация у вас скоро будет. Вы выезжаете через четыре дня, будьте готовы и, пожалуйста, не оставляйте в этих домах беспорядок, я вас прошу.       — Мы проследим, — Ирен довольно улыбается.       — Счастливо оставаться, babies! — Томас забавно кривит лицо, машет им, после чего вывозит из гостиной два собранных в спешке чемодана. Подарочный пакет, отданный Льюисом, покоится в прихожей в целости и сохранности, дожидаясь своего звёздного часа.       — Он настолько сильно рад, что уезжает от нас? — фыркает Ирен, скрещивая руки на груди.       Они рады лишь от части. Покидать Церматт так рано в их планы не входило, но увидеть Изу хотелось гораздо больше, чем праздновать новогодние праздники со всеми. В приоритете была семья.

* * *

      Три часа на машине, ещё пять — на самолёте, который благополучно приземлился в Иерусалиме — старице Израиля. Там их встретил водитель, выбранный отцом Даниэлы заранее. Мужчина очень быстро организовал весь путь лишь потому, что его попросила любимая дочь.       — Переживаешь? — Томас смотрит на ладонь, в которой подруга слишком крепко сжимает ручку от подарочного пакета.       Розенбаум выглядит спокойной, пока смотрит в окно на пейзажи города, ставшим для Изабеллы практически родным. Маленькая принцесса не знала ни языка, ни культуры, знала лишь то, что здесь хорошие врачи, которые обязательно помогут.       Но даже они смогли лишь продлить срок, а не подарить семье надежду.       — О чём?       — Обо всём, что происходит, — он пожимает плечами, не зная, за что именно зацепиться, о чём спросить.       Волнуют ли её отношения с Учиха? Конечно. Волнует ли состояние младшей сестры? Абсолютно. Страшно ли ей ехать в больницу? Об этом даже спрашивать не нужно, Том знает, что да.       — Осталось 10 минут, — водитель говорит с ними по-английски, и это сразу говорит о том, что Николас действительно подготовил всё основательно.       Мужчина выворачивает в поворот, едет аккуратно, медленно — абсолютный профессионал.       Даниэла не отвечает на вопросы друга, и они доезжают до больницы в молчании, нарушаемом только пением девушки в радио. Голос у той мелодичный, мелодия грустная, как будто специально подбирали.       Ей на самом деле страшно до безумия. Страшно увидеть то, что она боится — ослабевшее детское тельце с по-прежнему сверкающими глазами цвета сапфира. Изабелла не заслужила. Никто из детей, находящихся в медицинском центре, этого не заслужил.       Не заслужили страданий, получаемых из-за разного рода болезней, большинство из которых всё ещё неизлечимы и опасны для человечества.       — Думаешь… ей понравится? — тихо спрашивает, переводя взгляд на Томаса. Его глаза опускаются ниже, на руку, в которой Розенбаум держит подарок.       — Изе понравится любой подарок, лишь бы он был от тебя. Хочешь… я возьму тебя за руку? Чтобы не было страшно. Главное, не раскисай и не расплачься, ладно? Ты и её плакать заставишь.       — Я постараюсь. Правда.       — Вот и умница.

* * *

      По дороге они нашли цветочный магазин и попросили остановиться на пару минут. Даниэла долго ходила по холодильнику в поисках идеального букета и выбрала самый большой и красивый, пестрящий разными видами цветов, из тех, которые Изабелла сможет удержать в руках.       Они зашли через главный вход, и Том, как и обещал, крепко взял её за руку, пока Розенбаум на его месте в мыслях представляла Саске, который точно также идёт рядом с ней знакомиться с человеком, который для девушки представляет практически весь её мир.       Она бы хотела их представить друг другу, посмотреть на то, как сестра отреагирует на её истинного. Одобрит ли? Наверняка. Саске и правда хороший, даже слишком.       — Извините, — она говорит по-английски, привлекая внимание девушки с ресепшена, которая поднимает на их парочку глаза. Осматривает удивлённо, затем видит букет и пакет в руке, после чего кивает, давая понять, что внимательно их слушает.       — Да?..       — Не подскажите, где находится палата двести пятьдесят три? Мы пришли навестить пациентку Изабеллу Клейментин.       — Это второй этаж, правое крыло. Вы легко найдёте дверь, на ней висят детские рисунки, — она слегка улыбается. — Очень красивые рисунки, если честно.       — Я передам, спасибо, — Даниэла чуть склоняет голову в благодарном жесте и ведёт Томаса за собой, сжимая и разжимая его ладонь, будто бы пытаясь удостовериться, что парень действительно рядом и поддерживает её.       Они идут быстро, почти бегом, заворачивают в нужные повороты, будто по наитию. Розенбаум внезапно улыбается, представляя, как сейчас увидит свою маленькую принцессу и крепко её обнимет.       А затем они оказываются у нужной палаты.       И слышат слова, которые говорит доктор, стоящий на пороге. Он держит руки, скреплённые в замок, перед собой, смотрит в пол, боясь поднять глаза вперёд, чтобы посмотреть на родителей — мать Даниэлы и Изабеллы и её нового мужа Кристиана. Мужчина проглатывает слова, которые принято говорить в таких случаях, и глухо сообщает:       — Пациентка скончалась, мои соболезнования.       Снежный шар разбивается вдребезги.

* * *

      «Мы горим дотла за мечту»       Мечтой Даниэлы на протяжении слишком долгого времени было выздоровление младшей сестры. И эта мечта была заранее обречена, поэтому единственное, что девушка просила у Судьбы и Богов — возможность прожить с Изабеллой как можно дольше. До самого конца.       Всего лишь ещё чуть-чуть.       Она не просила о многом, не просила невозможного. Всего лишь полтора года.       И им не дали даже этого.       Она помнит, что было после тех слов, только отрывками. Помнит, как кричала. Нечеловечески, истошно и с болью, которая её разрывала изнутри. Она думала, что умрёт прямо там, на полу медицинского центра, где оборвалась нить жизни Изабеллы Клейментин. Она была к этому готова. Она хотела уйти к ней.       Она помнит только боль. Помнит холод, скорбь и сплошную темноту. Кажется, она потеряла сознание. Кажется, она потеряла себя.       Даниэла не помнит, какими испуганными глазами на неё смотрели Томас и доктор. Не помнит, как Майер кричал, пытаясь позвать помощь. Не помнит, как ей насильно вкалывали успокоительное, потому что она была вне себя, потому что она сопротивлялась и просила отвести её к сестре.       Она помнит удар в самое сердце, помнит, как задыхалась. Помнит отчаяние, горечь и сорванное горло.       Она бы хотела этого не помнить.       Её единственным желанием была стёртая память. Или смерть. И ей было неважно, что из этого выберет её палач.

* * *

      — Сейчас не самое лучшее время… — Томас трёт переносицу, принимая телефонный звонок. Он устало вздыхает и прислоняется затылком к стене, прикрыв глаза.       Даниэла спит в палате уже шесть часов, а врачи, которые пытались её усмирить, говорят лишь то, что ни разу ещё не видели такой истерики.       Ему хотелось кому-нибудь из них высказать всё, что он думает, совершенно не стесняясь в выражениях, но он проглотил недовольство, потому что главная его проблема — это подруга, которая скоро проснётся. Ему пришлось оформить палату на себя, подписаться, как опекун и просто ждать. Невыносимо долго и с тяжестью на сердце.       Мадам Розенбаум была в не состоянии, а Кристиана Даниэла ненавидела и точно не хотела бы видеть в качестве опекуна.       Николасу… он так и не позвонил. Стоило бы, но он просто не может позвонить мужчине и сказать, что его дочь попала в больницу из-за того, что её младшая сестра не выжила при проведении срочной операции.       Меньшее, что он хотел сейчас получить — звонок от Ирен.       — У нас здесь серьёзная проблема, — голос у девушки необычно серьёзный и строгий, видимо, как и проблема, о которой она говорит.       — Что такое? — он выпрямляется, смотрит в стену напротив и хмурится.       — Учиху забрали.       — Что? Кто?       — Родители.       — Не понимаю, в чём…       — Он находился в Швейцарии без их ведома. Они вообще не знали, что он перевёлся к нам в школу, понимаешь? Он попал к нам, получив поддержку старшего брата. Родители нашли его, забрали и сказали, что в скором времени школа и организаторы поездки получат иск… Суд…       Он перестаёт слушать.       Смотрит будто сквозь стену, закрывшись глубоко в себе. Том думал, что хуже быть не может. Оказывается, дно можно пробить и не один раз.       Он даже не уверен, хочет ли, чтобы Даниэла проснулась. Она ведь не выдержит.

* * *

      Свет. Яркий, до боли слепляющий глаза. Было слишком светло и пахло больничной палатой, и если сначала Даниэла просто лежала, пытаясь осознать, что происходит, то потом это осознание пришло так резко, что заболела голова.       «Пациентка скончалась, мои соболезнования»                   Двадцать третье декабря. Без трёх минут девять утра. Изабелла Клейментин покинула этот мир, лёжа на операционном столе.       — Не вставай, голова разболится, — сбоку слышится знакомый голос, и Розенбаум жмурится.       — Сколько прошло?       — Восемь часов, — Том встаёт, отодвигая скрипучий стул, и протягивает стакан с прохладной водой, которую Даниэла сразу же и выпивает.       Это отрезвляет. Снова заставляет вспомнить.       — Где… мама? Они уже увезли?.. — не заканчивает, потому что ком в горле, потому что больно. Не хочется верить, знать, видеть.       — Они оформляют документы на вывоз тела за границу. Сказали, что будут хоронить на родине.       — Во Франции… — шёпотом, еле шевеля губами, говорит и закрывает глаза. Даниэла поднимает руку и закрывает ей лицо, скрывая слёзы, скопившиеся в уголках глаз.       — Дани… — Том подходит к койке, смотрит на неё, поджав губы. — Я не сказал твоему отцу о произошедшем, и он терроризирует твой телефон. Я ничего никому не сказал, слышишь? Сейчас здесь я, с тобой, потому что тебе плохо, больно и страшно. Но тебе нужно… — глубокий вдох. — Тебе нужно собраться с силами.       — Я не могу, — она мотает головой, позволяя слезам течь во всю. Они стекают по вискам, мочат ей волосы, портят лёгкий макияж, который она нанесла в самолёте, и напоминают.       — Но нужно.       — Я не могу… я устала, у меня нет сил. Я не готова… без неё, — она плачет, задыхается в рыданиях и чувствует, как сердце разрывается, разбивается на осколки.       Оно скорбит.       Как жить дальше без человека, вокруг которого крутилась вся твоя жизнь?

* * *

      Он скучает с того момента, как Даниэла переступила порог дома в Церматте. И ни на секунду это чувство не исчезало, а лишь сильнее куталось где-то в груди, будто бы предупреждая о том, что случится дальше.       Родители приехали неожиданно через четыре часа, как Даниэла должна была взлететь. На дорогой машине, в бредовой одежде, с нечитаемыми лицами, но по глазам отца Саске понял: это конец.       Он не сопротивлялся, потому что это всё равно было бы бесполезно. Послушно сел в машину, доверив чемодан водителю, и последними его словами, адресованными Феликсу, были: «скажи ей, что я буду в порядке», потому что Даниэла будет волноваться.       Она не выходила на связь примерно столько же, сколько они не виделись. Учиха не знал, долетели ли они, в порядке ли, понравился ли Изабелле подарок.       И пока он ехал в машине, сидя перед родителями, к нему внезапно пришло осознание: даже тогда, когда ему грозит что-то явно хуже, чем смерть, он думает о другом человеке. О дорогом ему человеке.       Влияние это их связи или его чувств к Розенбаум Саске уже не волновало.       — Я слушаю, — отец, Учиха Фугаку, был строгим, циничным и хладнокровным человеком, которого даже семья волновала не так, как собственная империя, процветающая на родине, а теперь и в Европе.       Он был высокий, с крепким телом, светлой кожей и выделяющимися морщинами на лице — трудоголизм не щадил никого. Тёмные волосы до плеч, которые отец всегда укладывал, потому что «внешний вид — это первое, по чему к тебе определят своё отношение»; глаза, холодные и безразличные, цвет которых напоминал чёрный кофе.       Цвет глаз у их большого клана был практически одинаковый, а вот взгляды совершенно разные: в отличии от их отца Итачи — старший брат Саске — всегда смотрел на младшего, как на главную ценность в своей жизни. Теперь Саске также смотрит на девушку, в которую влюблён.       — Что?       Будь Даниэла рядом, он бы дрался до последнего, чтобы остаться с ней в Церматте. Он бы пережил любые раны и принял бы любые шрамы на теле, но не на сердце — там навсегда высечены инициалы Д.М.Р. — её инициалы.       — Объясняйся, — в спокойном тоне Фугаку слышится едва сдерживая злость.       Его подвёл младший сын. Подставил, когда отец на него так сильно надеялся.       — Я не буду оправдываться перед тобой.       — Саске… — мама смотрит умоляюще, взглядом прося не нарываться ещё больше. Не создавать дополнительных проблем.       Микото Учиха была полной противоположностью мужа. Мягкая, добрая и очень любящая свою семью. Саске никогда не понимал, почему его мать оставалась с отцом, пока сам не почувствовал, что такое истинность.       Микото, как и отец, всегда была ухоженная, красиво одевалась и никогда не разочаровывала своим внешним видом. Её длинным чёрным волосам завидовали многие, а её глаза Саске любил больше всего, потому что именно в них читалась любовь, которую он так хотел получать в детстве.       — Слушайся мать и не пререкайся со мной, сын, — Фугаку скрещивает руки на груди и смотрит на него очень долго, пронзительно, из-за чего хочется укрыться, отойти куда-нибудь, лишь бы отец отстал от него. — Говори.       — Что?       — Причину, по которой заставил старшего брата подписать все документы для отправки тебя в эту школу.       — Тебе не понять, — и ведь всё равно огрызается.       — Саске, пожалуйста… Мы ведь волновались за тебя… — женщина сжимает свои руки, согревая их.       Парень знает, что мама его может понять. Не отец. Не мужчина, который сидит перед ним.       Парень поджимает губы, отводит взгляд в сторону, рассматривая быстро сменяющиеся пейзажи за окном автомобиля. Всё, что он хочет — получить звонок от Даниэлы.       Она — его единственное успокоительное. И как хорошо, что отец не решился копать ещё сильнее, чтобы выяснить, почему сын улетел в совершенно другую страну. Как хорошо, что сейчас Розенбаум в безопасности, с Томасом и младшей сестрой, которые ей не дадут заскучать и сильно волноваться.       — Ты возвращаешься домой. Школа будет другая, частная. Скажи спасибо, что не пансионат, — Фугаку тоже отводит свой взгляд в сторону окна, поняв, что от сына объяснений не дождётся. — Водитель возит туда и обратно. Из дома ты выходить без моего ведома больше не можешь, а если рискнёшь… сам знаешь, какие последствия могут быть. Оценки должны быть самыми лучшими, ты доучиваешься до конца года, а затем отправляешься в Токийский университет на факультет экономики.       — Ты распланировал всю мою жизнь вплоть до смерти?       — Если тебе это нужно, я так и сделаю, — Фугаку кидает взгляд на сына. — Твой старший брат купил квартиру в центре и съехал.       — Ты запрещаешь мне с ним общаться? Он мой брат!       — Вот именно, что брат, а не отец! — раздражённо кидает мужчина. — Ты уговорил своего старшего брата подделать документы, отправить тебя в Швейцарию и решить вопрос с учебным заведением! Не смей, Саске, пререкаться со мной. Ты — мой сын, и ты будешь следовать моим словам, моим планам. Ты не должен подводить клан и семью.       — Всё, что я не должен — это быть здесь.

* * *

      Вокруг темнота. Холодно.       Она жмурится, сильнее кутается в тёплое пальто чёрного цвета. Шумно выдыхает, заставляя стоящих рядом людей странно на неё покоситься.       Прошло тринадцать дней. Даниэла всё ещё не смирилась.       Она разгромила вчера номер в отеле: разбила стеклянный стол, разорвала шторы, покрывало, подушки, оставила трещину на высоком окне, сломала дверцу шкафа, кинула вазу в стену.       Томас вызвал службу охраны, подумав, что к ней кто-то ворвался, но когда они зашли, то обнаружили её лежащей на полу и рыдающей в ванной комнате. В её руках был бежевый плюшевый медведь Люсьен — единственное, что у Даниэлы осталось от сестры.       С матерью она не общается всё то время, что они проводят вместе, потому что не может. Не может пересилить себя и заговорить с женщиной, которая когда-то была её родителем. Отцу Даниэлы пришлось позвонить Кристиану, потому что сама девушка была в неадекватном состоянии, а Том был занят тем, что как мог пытался её сдерживать от необдуманных поступков и истерик.       Они прилетели в Париж вчера утром вместе с деревянным дорогим гробом, где лежала Изабелла. Розенбаум весь перелёт тошнило от одной мысли, что они летят на том же самолёте, где в багажном отсеке лежит гроб.       Ей хотелось закрыться. Хотелось кричать, ругаться, хотелось не верить. Хотелось домой, под тёплое одеяло, в объятия папы, который обязательно бы помог, поддержал. А затем не хотелось ничего.       Она не знала, что с ней происходит. Даниэла больше не чувствовала себя собой.       Всё, что она чувствовала — это бесконечная боль и скорбь.       Она словно не была в своём теле. Розенбаум делала то, что ей говорили, слушала людей через раз, а затем впадала внутрь себя, пытаясь понять: а сколько… сколько ещё она выдержит?       — Изабелла Клейментин… — специально приглашённый священник говорит долгую, проникновенную речь на французском, осматривая все присутствующих на кладбище.       Даниэла смотрит только на гроб.       Весь остальной мир для неё не существует — это просто полотно, на котором столпились чёрные кляксы — люди. Небо было удивительно чистым, являя им солнце, а на земле, покрытой снегом, стояли они, поголовно наряженные в чёрный.       Чёрный. Изабелла не любила этот цвет и всегда его избегала на своих картинах.       Розенбаум прячет ладони в длинных рукавах пальто — Том одолжил ей свою верхнюю одежду, пока сам стоял на холоде в официальном костюме. Он был рядом, её окружало множество людей, но Даниэла чувствовала себя одинокой как никогда раньше.       Они не поймут её боли, её горя, её слёз и криков.       — Если родные хотят сказать пару слов… — священник заканчивает свою речь и смотрит на линию людей, стоящих в первом ряду, прямо перед закрытым гробом.       Мариам Клейментин смотрит на старшую дочь, стоящую с таким выражением лица, что женщине самой хочется расплакаться, встряхнуть девушку и заставить ту очнуться.       — Простите, — Мариам хрипит, отвечая священнику, и мужчина понятливо кивает, совершенно не осуждая семью. Он слишком много раз бывал на похоронах, слишком много слёз видел, слишком много разбитых семей прочувствовал.       Сегодняшний день не отличался от многих, но всё-таки здесь было что-то трогающее за душу.       Было что-то в глазах семьи, от чего он всё время избегал смотреть на них.       — Вы можете с ней проститься, — на последнем слове его голос дрогнул, потому что он увидел. Голубые глаза, где не было ничего, кроме зияющей пустоты и боли.       — Дани, — Том аккуратно подталкивает подругу вперёд, ближе к гробу, на крышку которого ей нужно положить цветы. Белые розы. Символизирующие чистоту, невинность. Символизирующие Изабеллу.       Розенбаум делает шаг вперёд, и ноги её подводят. Она почти падает, но Кристиан успевает её подхватить и поставить на землю.       — Пожалуйста… — шепчет ей на ухо, крепко держа за плечи. — Не делай своей матери ещё больнее своим состоянием, я тебя умоляю, Даниэла.       Не делай больнее?.. А они знают, как больно ей?       Это нельзя описать словами. Как будто тебе сердце из груди беспощадно вырвали и не хотят возвращать.       Она сжимает челюсти и прикрывает глаза, а из кулака, в котором она держит розы, течёт струйка крови — она уколола кожу ладони о шипы. Делает шаг вперёд, подходя ещё ближе и ненавязчиво скидывая с себя чужие ладони.       Даниэла опускается на корточки перед гробом и кладёт на него цветы, опускает голову вниз, позволяя слезам упасть на дорогое дерево.       Ей просто хочется исчезнуть.