Глава 7. Мушкетёр по кличке «Призрак»

I didn’t come for a fight,

Buy I will fight till the end.

(Fall Out Boy, «Irresistible»)

      Коридор будто в чёрном густом тумане. Пахнет гарью, где-то на фоне шумят голоса и… музыка? Факела потушены, но видно, что каменные своды простираются бесконечно далеко. Она стоит, смотрит на него и злится. Сама не знает причину, но злится безумно! Перед ней чёрный мужской силуэт. Она так ненавидит его! Мужчина делает широкий шаг в её сторону, и злость девушки превращается в суеверный ужас. Селина замахивается в попытке защититься и... просыпается.       Солнце взошло всего два часа назад. Узкими полосами света его золотые лучи просачивались в густом тумане сквозь яркую зелёную крону то тут, то там. Забыв спросонья о спутнице из-за привычки путешествовать в одиночестве, Рошфор не нарочно пошевелил бревно рукой, когда решил встать. А её будто что-то изнутри дёрнуло. Но, когда Лина поняла, что опасности нет, то лишь осуждающе покосилась в сторону графа и молча отвернулась.       Щебетали птицы. Какая же волшебная картина после кошмарного сна! Брюнетка с удовольствием потянулась и зевнула, прикрыв рот ладошкой. Заспанная, пока ещё не окунувшаяся в обременяющие заботы с головой, в глазах Сезара она выглядела невероятно милой. И слишком уж молодой.       Последний эпитет зацепился за бесконечную паутину его сознания. Он прекратил пить ледяную воду из бурдюка и прислонился спиной к дереву. Наполовину прикрыв глаза и опустив руку с ёмкостью, Рошфор наблюдал за ней. За тем, как Селина поправляет амуницию на коне, как кормит Азарта морковкой, как тщательно отряхивает его чёрный плащ.       И чем больше Сезар наблюдал за ней эти десять дней, тем сильнее не понимал, в какой же момент мир, в котором он жил до сих пор, начал вращаться совершенно не туда. В малейших подробностях граф воскрешал в голове произошедшие и связанные с Селиной события. Она выглядела не то что молодой девушкой, её впору было вообще назвать девочкой. Нежная, хрупкая, на вид всего пятнадцати или шестнадцати лет отроду. А испанка послала её в другую страну, совершенно не беспокоясь о её дальнейшей судьбе! Зная, что он и его люди будут там! Зная... на что он способен.       Даже Рошфор со своей довольно сомнительной моралью не пошёл бы на такую низость. Схема «отправить кого угодно выполнять грязную работу» исправно работала с чужим человеком. Но Селина, будучи фрейлиной, однозначно находилась с Анной в доверительных отношениях. Посему суть вопроса заключалась в другом.       Графиня не глупа. Нет, не так. Она определённо умнее большинства его знакомых. Соответственно, она не может не видеть и не понимать того, что её наглейшим образом использовала в своих интригах королева. Но даже после этого л’Амори спешила обратно в Париж. Почему? Что могло там столь сильно привлечь её внимание? — Который час?       Рошфор не заметил, как глубоко задумался, а девушка тем временем зашла ему за спину, даже не повернув в его сторону головы. И почему-то это равнодушие после разгоревшихся между ними недавно углей резануло по самолюбию. Хотя с чего бы? Он ей никто. Как и она ему. Всего лишь попутчики по дороге в Париж... — До закрытия ворот мы успеем. А если и опоздаем, то меня всё равно пропустят. И вас вместе со мной, — успокоил он брюнетку и накинул на плечи плащ, что она мимоходом ему вручила.       Лёгкий, не до конца выветрившийся, аромат чего-то цитрусового вскружил голову. На миг, всего на долю секунду, граф вновь услышал последний аккорд фламенко. Селина же пожала плечами и погладила коня по носу, призывая того стоять смирно. Не обернулась. Будто ничего и не было. — Лучше выехать раньше, — её будничный тон заставил графа зажмуриться. — Как ваша царапина?       Открыл глаза Рошфор тогда, когда она уже поднесла руку к его щеке. Тонкие холодные пальцы остановились в дюйме от горящей кожи, не осмеливаясь прикоснуться. Нежность этого жеста внимания и участия будто начали плавить его внутренние органы.       Он всё не мог понять, что же произошло с ними двумя на той злосчастной ярмарке. Притворялась ли Селина или же была хоть крошечная толика настоящего в их общей игре с тщетными попытками обмануть друг друга? Всё вдруг стало слишком сложно. — Не чувствую.       Мужчина подавил свои эмоции. И собственный голос показался ему слишком далёким и чужим. Раньше Сезар не замечал за собой этой пустоты. Всё потому, что сравнить было не с чем.       А теперь та, что открыла в нём что-то новое, стояла так мучительно близко, а он не мог склонить голову и прикоснуться к спасительной прохладе её руки. Просто не смел! Граф сам себе стал отвратителен. Перед ним девочка, светлая душой, с огнём в глазах, а он... Шантажист и убийца, как сказала она на балконе. Дьявол, это сущая пытка — находиться рядом с такой, как л’Амори! — Я не самый хороший лекарь, — синие глаза внимательно и критично осматривают рану. Чёрные брови, словно вороновы крылья, подбираются ближе к переносице. — Шрам останется. — Меня это мало заботит, — откликается Рошфор глухо.       В душе против воли разливаются симпатия и тепло к этой фрейлине. О нём давно так искренне никто не волновался. А шрам... Да плевать он хотел на него! Не впервой на его теле остаются отметины от «приключений». Эта хотя бы будет связана с чем-то приятным. Мужская ладонь накрывает её руку в попытке задержать холодные пальцы на своём лице подольше. Девушка вздрагивает и тут же отходит на шаг назад. Как на балу, оставляя его наедине с собственным одиночеством.       Едва графиня осознаёт свои действия, она разворачивается в попытке скрыть пылающие от стыда и из ниоткуда взявшейся вины щёки и идёт к своему коню. Больше их взгляды не пересекаются. Светлое воспоминание о бесстрашной принцессе на балконе испанского замка стремительно тает в утреннем тумане Франции.       Попрощавшись с Рошфором сразу после преодоления северо-западных ворот, Селина направилась ко дворику у дома Тревиля. Мысли о правой руке Ришелье она выбросила из головы сразу же после въезда в знакомый район. С миссией, порученной ей Морозовым, графине явно будет не до любовных метаний, что так любят описывать в своих книгах всякие авторы «бульварного жанра».       Почему она направлялась к будущему капитану? Потому что знала, что он её ждёт для отчёта. К тому же л’Амори тешила себя надеждой узнать что-то положительное на счёт причисления её к другой графской ветви. Ну и хотела начать гулять пешочком и осматривать те места, которые описывали де Бриенн и его друзья в своих рассказах. Это предприятие будет долгим, займёт чуть ли не целую неделю. Ей не хотелось в моменты своего отсутствия дома волноваться о еде для Азарта, так что она хотела попросить некоторых доверенных кадетов Тревиля наведываться к ней с тюками сена.       Девушка подошла к фонтану на Сен-Сюльпис. Все нужные процессы в кабинете лейтенанта Тревиля были запущены, оставалось ждать реализации. Оглядевшись, Лина достала из кармана монетку и, положив ту на кулак, подбросила. Блестящий металл сверкнул в воздухе, тихо шмякнулся о мраморную чашу и потонул в воде. Селина не думала ни о чём и ничего не говорила. Кроме давно загаданных желаний вернуться домой и не помереть от усталости в голову ничего не шло.       Площадь, с которой издалека раздавалось тихое мелодичное журчание, была прекрасна вкупе с полутенями арок и укутанных тишиной мостовыми. Пустынные улицы, безлюдные и тёмные, хоть глаз выколи, отнюдь не пугали её. Париж после жаркого, душного Мадрида казался в какой-то извращённой степени родным. — Я вам отвечаю, господа, всё именно так: среди мушкетёров женщина!       Л’Амори споткнулась на ровном месте. Она же ослышалась, правда? Сказанные вышедшими на площадь пьяными гвардейцами слова насторожили больше, чем весь её путь в Испанию и обратно вместе взятые.       Пустить на самотёк такую ситуацию Лина не могла, а в ста метрах отсюда находился дом под номером восемь. Если проучить этих пьяниц прямо здесь, а их надо проучить, иначе будут чесать языками и в трезвом состоянии, то все догадаются, чьих рук это дело. В Бастилию не хотелось, потому девушка положила руку на эфес шпаги и бесшумно двинулась следом за троицей. Её тёмное одеяние прекрасно скрывало её на фоне стен городских домов, делая графиню абсолютно невидимой для невооружённого глаза.       И чем больше она шла, тем противнее становилось. Нет, слухи распространяются быстро, она это отлично знала, но чтоб настолько... Интересно, откуда произошла утечка информации? — Которую никто не видел, Каюзак, — ответил заплетающимся языком член гвардии своему другу и положил ладонь на его плечо, дабы не упасть.       Представив себя на его месте, Селина тяжело сглотнула. Вот мерзость! Погреб? Запасы главы гвардейской роты? Сколько надо было выпить, чтобы погрузиться вот в такое состояние? — Мушкетёр-призрак! — пьяный выкрик в тишине улицы раздался чересчур громко.       Стоя за углом между какой-то швейной лавкой и закрытым на ночь магазинчиком с выпечкой, девушка брезгливо поморщилась. После того, как кто-то узнал её тайну, она ощущала себя невероятно грязной. Словно каждый миллиметр кожи покрыт помойными отходами. Даже нечистоты, стекающие по специальным желобкам в брусчатке, перестали казаться ей такими уж противными. — А говорят новую фрейлину королевы тоже давно никто не видел. — Совпадение! Очередная богатая неженка, — отрезал тот, что шёл в центре нетрезвой компании, и опасно покачнулся, готовый свалиться на друзей в любую секунду. — Вот уж кто точно не возьмёт в руки оружие, так это тупая баба, которой нужен богатый любовник из друзей короля. — А если она мушкетёрская шлюха? — Селина возмущённо втянула воздух, не размыкая зубов. Ох, гвардеец ступает по очень-очень тонкому, опасно тонкому льду. — Тогда это многое объяснит.       Ещё слово, ещё хотя бы одно чёртово слово, и она перестанет держать себя в руках! Просто потому, что подобные домыслы неизменно вызывали в голове картины их иллюстрирующие, а уж это зрелище с её богатой фантазией было до невозможности тошнотворно. — Если для того, чтобы начать служить, надо лечь под этого выскочку Тревиля, то считать мушкетёрами можно половину парижан, причём не только прекрасного пола, — очередной смешок сорвался с уст того, кого назвали Каюзаком.       И это стало последней каплей. Смолчать на оскорбления в свою сторону Селина ещё могла, но вот позволить оскорблять своих друзей было выше её сил. — Достаточно!       Звонкий голос оглушающим эхом прокатился по спящему району. Лязгнула вытащенная из ножен шпага. Смех тут же стих, мужчины повернулись к девушке лицом. Её дом только через пару улиц. Если подозрение и падёт, то не сразу. Ну, хоть на это мозгов хватило! Брюнетка выдохнула, хотя и пожалела на секунду о своей несдержанности. — Ого, кто это тут у нас? — Каюзак мотнул головой, как болванчик, и глупо улыбнулся. — Кадет? — Мушкетёр из роты его Величества, — Селина приподняла уголок губ в издевательской усмешке.       После этих слов все трое тут же похватали оружие и без слов ринулись на неё. Синие глаза внимательно следили за приближением гвардейцев. Усмешка на лице стала шире, но вместо приветливой вдруг сделалась хищной, устрашающей. Графиня неподвижно дожидалась, пока они добегут. А следующее её действие вышло столь молниеносным, что его попросту невозможно было разглядеть.       Секунду назад она стояла прямо, даже расслабленно, но потом резко вытянула руки вперёд, и оба мужчины по бокам от Каюзака упали замертво. Тусклый факел на стене одного из домов окрасил их тела в грязный желтоватый цвет. В шеях погибших блестели рукоятки метательных кинжалов. — Каналья! — взревел гвардеец, но даже не успел взмахнуть шпагой, как ту выбили из его рук.       Кончик лезвия нежно прижался к бьющейся венке на мужской шее. Селина недовольно оскалилась. Слишком лёгкая и бесчестная победа! Неужели для этого она училась фехтовать?       Не убирая оружия, она приблизилась к нему так близко, что тёмные пряди затмили гвардейцу весь окружающий мир. Даже ветер утих, словно хотел послушать наставления графини для одного из псов «красного» герцога, специально озвученные голосом на пару тонов ниже обычного. — Если услышу ещё хоть один слушок из ваших уст про меня, мою сестру или де Тревиля, то можете выбирать себе место на Пер-Лашез, Каюзак. Потому что могу гарантировать, — Лиан де Монфор вдруг сильно дёрнул рукой, его противник задержал дыхание от страха, — живым вы не уйдёте.       Отчего-то мужчина ожидал от парня подвоха, ожидал выпада, который прекратит его жизнь. Но того всё не было. Точный удар эфесом в висок, и Каюзак мешком падает на брусчатку, погружаясь в беспамятство. Начищенный клинок исчезает в ножнах под тонким плащом. Синие глаза смотрят на упавшего с крайним разочарованием. Вины нет, стыда тоже. Только жалость. Как можно так жить, растрачивая понапрасну на кабаки и слухи часы своего и без того короткого существования?       Вообще «замечательно» получается! В Париже она от силы час, а два мёртвых тела уже украсили город. Селина безразлично оглядела погибших и выдернула кинжалы из их всё ещё тёплой кожи, а после преспокойно облокотилась на край каменной лавочки неподалёку, более не обращая внимания на павших от её руки. Гвардейцев в квартале мушкетёров мало, другие вряд ли осмелятся появиться, к тому же ночь. Никто не сунется в этот переулок.       Вдруг в поистине мёртвой тишине раздались шаги.       Графиня закатила глаза и мазнула ими по небу. Ну, разумеется, не может же такого быть, чтобы неприятность навестила её в одиночестве! Вспомнив, из-за чего сорвалась, Селина принялась начищать кинжалы платком, взятым из рукава. Надо узнать, кто рассказал гвардейцам её тайну. Свет на это мог пролить, опять же, лишь Тревиль. — Госпожа л’Амори, не ошибаюсь?       Брюнетка повернулась к мужчине лет тридцати, одетого в обычный дорожный костюм. Серебряные кружева на манжетах рукавов выдавали в нём человека пусть и не слишком богатого, но явно привыкшего к роскоши. В руках он держал свёрнутый в трубочку гвардейский плащ. Причём не абы какой, а плащ командира роты, отороченный золотой каймой и бархатом. — Допустим, вы угадали, — она небрежно откинула пряди тёмных волос с лица и с лёгкой улыбкой вгляделась в незнакомца, чьи усы напомнили ей барона Мюнхгаузена. Нападать он не спешил. — Господин Дезессар, к вашим услугам.       Человек изящно поклонился, а на лице Селины появилась улыбка, полная искренней симпатии. Так вот почему он так скоро узнал её в темноте! Резко захотелось рассмеяться в голос, но она сдержала свой порыв. Вот так поворот... Фортуна сегодня явно на стороне Лины. Не придумав ничего больше, она сказала первое, что пришло в голову. — Прошу прощения, я не успела на вашу свадьбу. — Бросьте любезности, на ней побывал чуть ли не весь Париж, — махнул рукой зять Тревиля, с интересом разглядывая юную особу перед собой, а после скользнул взглядом куда-то за её спину. — Не ожидал от хрупкой барышни подобного. Ваша ведь работа?       Селина не обернулась. Почему-то смерть людей, которых она убила собственноручно, не трогала совершенно. Возможно, она слишком устала после дороги и ещё не отошла от предыдущего нападения в лесу неделей ранее, чтобы волноваться о подобном, а может быть сказывался инстинкт борьбы со всем и вся, что ей давно привили. В любом случае конкретно в данный момент ей было глубоко плевать на двух пьяниц, что могли с таким же успехом, как наткнулись на её кинжалы, споткнуться на лестнице и расшибиться насмерть. — И что с того? — она вздёрнула подбородок и с вызовом глянула на него. — Арестуете? — Боже меня упаси! На ваше счастье, эти двое уже достали меня, право слово! Саботаж дисциплины просто ежедневный, — Дезессар расхохотался, и смех его эхом отразился от тёмных уличных закоулков. — Думаю, мы с Тревилем сумеем скрыть имена участников сего беззакония, а вы дадите обещание впредь не устраивать резню в центре города. — Постараюсь изо всех сил, — выдохнула л’Амори, не скрывая сарказма.       А после развернулась и ушла обратно в сторону Сен-Сюльпис. Повезло, ей просто повезло. Она, всю жизнь не дружившая с удачей, уже в который раз избегала смерти и тюрьмы, а планы её осуществлялись. Это было бы здорово, если бы Селина не имела привычки искать везде подвох. Но она искала. И вывод напрашивался сам собой. Кто, если не Сурваретур?       Командир гвардейцев только цыкнул ей вслед и осуждающе покачал головой, а затем круто развернулся на каблуках, продолжая идти из Пале-Рояля домой к недавно обретённой супруге. Что можно было взять с графини? Девчонка, ещё совсем ребёнок. Пёс с ней! А гвардейцам не помешает острастка, а то что-то распустились они в последнее время, думая, что раз их много, то им можно в этом городе всё, в том числе изнасилования, мародёрство и грабежи. Отличная возможность напомнить воякам их место.       Селина находилась в спальне королевы от силы несколько минут. Однако была абсолютно уверена, что просто сам факт её присутствия в Лувре после длительного отсутствия уже породил плодовитую почву для слухов. Тонкие пальцы аккуратно заправляли завиток за завитком под невидимые шпильки в высокой причёске Анны, однако не сие занятие занимало деятельный ум фрейлины.       Она проснулась поздно. Настроение радовало, как и погода за окном. Быстро оделась, но на этом всё приятное и закончилось. Трактирщик деликатно попросил де Монфора выйти из заведения, когда он пришёл туда завтракать. Нахал, это было ужасно несправедливо! Но помня о случившемся вчера и решившаяся больше не затевать ссор без необходимости, Селина даже не пригрозила ему. А вступиться за неё, вопреки канонам благородного века, никто не решился. Пришлось уйти.       К счастью, рядом находилась известная в определённых кругах своими вкусными винами «Сосновая шишка». Место, являвшееся после двора Тревиля вторым штабом мушкетёров. Позавтракать удалось, да ещё и в приятной знакомой компании. И эта самая компания пояснила Селине «за слухи», что ходили по городу.       Ладно гвардейцев убила, подумаешь! Подозрения, не без помощи Тревиля, на её «братца» не пали, хотя догадывались о случившемся многие. Подобные стычки были неотъемлемой частью жизни любого дворянина в Париже. Однако сестру де Монфора давно не видели в Лувре. И никто не озаботился тем, чтобы просветить общественность по этому поводу.       Разве они не договаривались с Анной об алиби? Стань история с подменой королевы и её присутствием одновременно в двух местах известной всем, не пало бы подозрение в первую очередь на тех, кто не находился на своём месте в нужное время? — Выйдите на минутку, нам нужно посекретничать с госпожой графиней. — Всё прошло в наилучшем виде, не извольте беспокоиться, — Селина дождалась, пока за последней служанкой закроется дверь, и только тогда подала голос. — А что мой кузен?       Анна развернулась и недоверчиво посмотрела на фрейлину. Та обезоруживающе мило улыбнулась, тем самым нисколько не успокаивая нервы королевы, потрёпанные недавним балом. — Посольство Фердинанда Кастильского получило обидный и категорический отказ в заключении брака со стороны испанской инфанты. Надо было видеть их лица, ваше Величество. Тревиль вам сказал, да? Больше ведь некому. Странно, право слово, что это случилось так и таким образом, он будто не знал, что вы замужем… — Вы не представляете, как помогли мне, — прервала её Анна и. порывшись в ящике секретера, королева выудила оттуда очень внушительный мешочек с монетами, отдавая его в руки Селине, хотя та к подобному проявлению благосклонности отнеслась довольно холодно. — Благодарю за службу.       Три «ха-ха» четыре раза! Анна явно не собиралась открывать Селине все тайны, касательно происходящего вокруг. Графиня добровольно согласилась быть пешкой, ей с лихвой за это заплатили. Вопросов королева от неё наверняка не потерпела бы, как и обсуждения всех странностей в путешествии. Не то чтобы Селина этого хотела, но просто было… интересно? Любопытно? — Почему вы даже не попробовали объяснить ситуацию его Величеству? — будто невзначай спросила л’Амори, этот вопрос беспокоил её больше всего во время отъезда из Парижа. — Я знаю, кто всё это устроил. Неужели влияние новоиспечённого герцога сильнее влияния жены, дарованной церковью? Сильно в этом сомневаюсь. — Луи поверил бы, вы несомненно правы! Но герцог — мой бывший духовник, мои жалобы выглядели бы как личная месть, да и на кону стояла репутация не только моя, но и мирные отношения с Испанией, а после разговора с королём, прямо перед балом, Ришелье был назначен кардиналом. Отступить я уже не могла. —Так скоро? — сердце в груди графини упало куда-то вниз. — Уже назначен? Как? — Вот так просто, — её Величество встала и подошла к фрейлине. — Не торопитесь изводить себя мыслями об этом, пока он только в начале пути. На данный момент он займётся окружением себя нужными людьми, а кому как не вам знать, что на это нужно время.       Глядя на девушку, выражением лица требовавшую дальнейших объяснений, Анна с материнской нежностью провела рукой по плечу Селины. Та ни одним мускулом на лице не показала, как ей неприятно было сие действие. Дело не в неприятии королевы, нет. Просто у Лины уже был человек, кому позволено так делать. Кристина. И та ждала её слишком далеко отсюда. — Вы ещё юны, чтобы понять ответственность, которое возлагает на своего владельца такое слово, как честь, — брюнетка от блаженной улыбки королевы вспыхнула, и только хорошее воспитание не дало ей скинуть с себя руку, облачённую в перчатку из тончайшего шёлка. — Ваш маскарад только доказывает вашу юность, мадемуазель.       Губы графини скривились в порыве сдержать рвущиеся наружу слова, отчего следующие фразы она отчеканила почти сквозь зубы. — Возьму на себя смелость заметить, что вам, в отличие от меня, нет нужды скрываться от наёмных убийц и прочёсывать всю страну в поисках трёх человек помимо должности при дворе и поездок по вашим личным соображениям, — Селина уже без улыбки отступила чуть в сторону и провела по лакированной столешнице пальцами. — Наш союз выгоден нам обеим, не спорю, но всё же… не сравнивайте, прошу вас. К слову, из-за отсутствия в столице мне досталось много внимания. Я помогла, теперь ваша очередь. Убедите людей, что я была в городе.       Анна Австрийская в который раз оценивающе пробежалась по девушке глазами. Она ставила ей условия? Ей, королеве Франции? Но вместе с этим женщина осознавала простую истину. Не ей, не кому-либо другому действительно не хватит смелости на то, что ежедневно делает Селина. Графиня оставалась собой. Она была слишком ценна, чтобы пасть жертвой её амбиций. Испания это доказала. — Ваше Величество, вам просили передать письмо, — Констанция появилась как нельзя вовремя, чтобы напомнить двум молодым дамам о том, что за дверьми окончания их разговора ждёт ещё по меньшей мере несколько десятков слуг. — Условия нашей сделки были двусторонними, не забывайте об этом. Мы же на одной стороне?       Фрейлина отступила от королевского секретера и взяла в руки плащ, явно показывая, что даже если ей не будет позволено выйти — она выйдет. Слова о «маскараде», что на деле был для неё единственным способом вернуться домой, сильно задели. Однако самое обидное заключалось в том, что поведать о своей печали девушке было некому. — Вне всяких сомнений, — кивнула королева. Улыбка её могла соперничать с солнцем. Непокорность конкретно данной особы ей почему-то невероятно нравилась. — А вы не забудьте поздравить нашего дорого друга от моего имени, ведь утром он тоже получил повышение. Фено отправился на покой! — Тревиль стал бы капитаном в любом случае, а ваша поддержка и помощь ему — лучше всяких поздравлений, но я передам.       Больше говорить было не о чем. Девушка внимательно посмотрела на зашедших внутрь слуг, что умело скрыли своё недовольство за притворными масками лести и преданности. За одну из молодых женщин её взгляд зацепился. Видимо потому, что она принесла яблоки, слишком уж похожие на гасконские. Но почему стало так неуютно? Наверно, ей действительно нужен отдых. — Идите-идите, а мадам Бонасье вас проводит, — Анна последовала её примеру и тоже натянула на лицо беспристрастное выражение. — Почему ваше Величество постоянно приставляет ко мне сопровождающих? — брюнетка недовольно глянула на кастеляншу.       Та была ей симпатична, Лине очень хотелось бы с ней подружиться, но... это ведь уже не в первый раз. Постоянно навязанная компания напрягала. — Лувр далеко не такое безопасное место, как вам кажется. Вы бы почаще выходили из своей домашней библиотеки, дорогая, — нарочито громко, чтобы все слышали, ответила Анна и прошла в центр комнаты, принимая у проверенного слуги бокал вина. — В следующий раз будьте внимательнее и не простудитесь после прогулок. Вы нужны мне. И вы мне дороги. — И всё же позвольте мне самой решать, с кем я и куда иду, — синеглазая грациозно поклонилась, довольная произведённым словами эффектом. Шепотки с её именем и именем её брата стихли.       Теперь людей волновала не поездка, а всего лишь её платье. Серое, оно отдавало металлическим оттенком. Даже в этом скромном наряде Лина умудрялась блистать среди разодетых в пух и прах придворных. Слишком строгий для дворца образ буквально кричал о высокомерии и недостижимой для обычного человека грации.       Окинув взглядом свиту королевы ещё раз, л’Амори спокойно прошла мимо привратников к галерее. Тревиль, сейчас ей нужен только Тревиль. Косые взгляды её не интересовали, как и осуждение, сквозящее в них. «Залётная» — так её прозвали за спиной шёпотом, что она прекрасно слышала. Что ж, пусть так. Чем больше масок в её арсенале будет, тем лучше.       Солнце скрылось за облаками и отсутствие его бликов на стёклах окон позволило рассмотреть девушкам развод караула у центральной лестницы. Нахождение в южном флигеле, где, как известно, располагались комнаты обслуживающего персонала, отнюдь не смущало графиню. В отличие от «золотой» парадной части Лувра здесь было более чем уютно и тихо. — Мы с тобой так и не познакомились, Констанция, — Селина, шедшая чуть впереди, приостановилась в ожидании Бонасье, что уже через секунду поравнялась с ней плечами. — Предлагаю исправить это упущение. — Не думаю, что моя скромная персона заинтересует вас, ваше Сиятельство, — ответила та вежливо и опустила глаза, желая продолжить путь.       Графиня осталась стоять на месте. До лестницы, ведущей в коридор и затем на улицу было рукой подать. Если и говорить, то сейчас. — Напротив, мне хочется поговорить с кем-нибудь не из числа расфуфыренных глупых дурочек, у которых нет других интересов, кроме как политики, погоды, платьев и постели.       Зелёные глаза заинтересованно сверкнули из-под опущенных ресниц. Та простота, с которой Селина озвучивала свои мысли, даже если рядом была королева, всегда удивляла Констанцию. Вот и сейчас она не нашла, что ответить, хотя мысли брюнетки были созвучны с её собственными. — Не стану спорить, многие из придворных дам умны, ведь жить при дворце не так-то просто, но мне хочется иметь здесь хотя бы одного друга, которому я смогу доверять. А про них я подобного сказать не могу, увы, — л’Амори кивнула вперёд, показывая, что надо продолжать идти.       Констанция шла рядом, обдумывая сказанные ей слова откровения. — Разве при вашем положении возможно испытывать недостаток в друзьях? — в её голосе слышалось неприкрытое сомнение. — Как видишь, — графиня печально улыбнулась, с каким-то детским любопытством осматривая длинный коридор, по которому они шли. Они были одни, «подруг» рядом с графиней не было. Колонны и лепнина навеивали мотивы греческих легенд, что так нравились Кристине, Лина краем глаза на них любовалась по дороге. — И давай на «ты».       Бонасье поклонилась, выражая своё согласие. Её щёки залились лёгким милым румянцем. Селина просто не могла не улыбнуться следом. Уж слишком эта улыбка напомнила Морозову. Но стоило ей и её сопровождающей посмотреть в сторону дверей на улицу, как улыбки с их лиц пропали. Их ждали. Точнее, ждали конкретно её. — Та-а-ак, ступай вперёд, я тебя догоню, — прищурилась л’Амори, не отрывая взгляда от знакомой фигуры. — Он опасный человек, сударыня! — возмущённый шёпот Бонасье не умолк даже после того, как Селина кинула на неё строгий взгляд, означающий закрыть рот. — Неужели вы решитесь остаться с ним наедине? А как же ваша честь? — Сомневаюсь, что он сотворит со мной нечто бесчестное, да ещё среди белого дня. Или, быть может, ты хочешь сама с ним побеседовать?       Её глаза почти безотрывно наблюдали за правой рукой теперь уже кардинала, что приближался именно к ним. — Иди.       А вот это уже приказ. Конни опасливо поглядела на совершенно спокойную собеседницу и, подивившись бесстрашию графини, с поклоном едва ли не бегом направилась к выходу, на что мужчина только фыркнул и ухмыльнулся. Они впервые виделись, а девчонка уже его боялась. Забавно. — Рошфор, — брюнетка изящно склонила голову, приветствуя знакомого. — Л’Амори, — с несвойственным ему придыханием, но искренней улыбкой ответил Сезар и снял широкополую шляпу. — Позволите украсть вас на минутку? — Боюсь, мне ещё дорога моя жизнь, — со смешком отозвалась Селина и попыталась с улыбкой обойти мужчину, избегая разговора. Прекрасно знала, о чём тот будет.       Рошфор не решился бы заговорить с ней в Лувре, если бы это не было важно лично ему. А она не хотела говорить о произошедшем в Испании, сама ещё не до конца разобралась в себе. Слишком уж быстро менялась окружающая обстановка.       Сказать, что он её не интересует — опрометчиво, она его этим только заденет и оттолкнёт, но и говорить о какой-то привязанности в данном случае было просто смешно. И также опрометчиво. Сезар нагнал её в тот же миг. Их шаги гулким эхом разнеслись по южному флигелю. Не отстанет.       Они сместились из центра залы к краю. Девушка не особо протестовала против такого грубого манёвра по оттеснению её в сторону, где можно было рассчитывать на конфиденциальность беседы. Кроме прислуги здесь им вряд ли кто-то встретится. Да и те немногие больше были озабочены стоящими возле стен подносами с едой для королевской трапезы и их сервировкой, чем ими. — Это не займёт много времени, уверяю.       Девушка закатила глаза, постаралась продолжить смотреть исключительно вперёд. Тревиль. Сейчас нужен разговор с Тревилем, не с ним. Дура, почему она всё ещё шла за ним к лестнице сбоку?! — Я знаю, вы не хотите обсуждать произошедшее в Испании, но я теряюсь в догадках. Прошу вас, мадемуазель, один разговор. И больше я вас не потревожу.       Слишком знакомые слова пробудили поток ярких и, надо признать, приятных воспоминаний. Пусть и сочащихся сожалением. Бал, не завершённый финальным па венский вальс... Эхом со стороны боковой белоснежной лестницы по коридору прокатились шаги. — Разве? — усмехнулась Лина и склонила голову на бок. — Прямо-таки не потревожите? — Ну, — Рошфор пожал плечами, — не по этому поводу, по крайней мере.       Навстречу графине с той самой боковой лестницы твёрдой поступью спустился человек. Плащ из тёмно-серого бархата полностью скрывал его тёмные одежды, но богатый голубой плюмаж выдавал в роялисте аристократа. Графа или герцога, как вариант.       Серые глаза незнакомца встретились с синевой глаз брюнетки, и оба вдруг замерли, словно по галерее пустили разряд высоковольтного тока. Рошфор обернулся на замершую на месте графиню, но та смотрела не на него. Селину посетило дежавю, как когда-то с Шарлем. Они нигде не виделись прежде, она была в этом уверена, но почему этот человек казался ей таким знакомым?       Мужчина едва заметно кивнул в знак приветствия, а ноги девушки сами понесли её дальше. Мир вокруг опять закружился в бешеном ритме. И прежде, чем что-то осознать в отношении странного незнакомца, Лина вернулась в реальность. — В первый и последний раз. Разумеется, при условии, что об этом не станет никому известно. — Иначе что? — Угрожает ему? Сезар улыбнулся такой наивной храбрости и аккуратно попытался взять девушку под руку. Та почти незаметно для наблюдавшего за ними гостя отдёрнула руку. — Вы поклялись. Не вынуждайте меня совершать то, о чём я буду позже жалеть, — уверенный мелодичный голос был первым и последним, что услышал роялист после того, как л’Амори и её резко переставший улыбаться спутник отдалились.       Двое молодых дворян вдруг напомнили нежданному свидетелю этой беседы события недельной давности.       Она виновна. Во многом, но главное — они вдвоём-таки смогли испоганить ему жизнь. В мыслях лишь одно желание — убить эту гадину прямо здесь и сейчас! Ненависть заслоняет всё человеческое, но он не будет больше пытаться сдерживаться.       Он смотрит, и внутри всё клокочет, словно термальный источник. Рыжая коварная обманщица — помощница Хранителя Междумирья во всех его ужасных, отвратительно грязных делах. Мало ей было предать своего Бога и убить священника, обокрасть святую обитель, так она ещё и примкнула к тому, на чьей совести смерть миллионов людей. Смерть его любимой. Знала ли она об этом? Не важно.       Наконец они испытают ту боль, какую когда-то испытал он. Ему эту женщину совершенно не жаль. Такая же, как и сотня других, что он убил в поисках дороги сюда. Возможно, хуже многих из них.       Ему хватило всего полгода под личиной графа де Блуа-Шатильон, чтобы понять, какое бесчисленное количество грехов эта змея сотворила с помощью своей силы обольщения. Обманом вывозила семейные драгоценности из родового замка новоиспечённого мужа в лес и прятала их там, чтобы после его смерти купить себе новое имя и место при дворе ещё одного глупца. Обманом заставляла хозяина этого тела выпивать раз за разом яд. Она врала про всё: про свой возраст, про свою невинность, про свою жизнь. Своим коварством она смогла обмануть всех!       Женщина — ложь. Одна сплошная огромнейшая ложь. Стоило ему во время охоты отъехать с ней в сторону для беседы и обмолвиться о Хранителе, как она едва его не убила. Спасло только то, что он ожидал подобной реакции.       Где-нибудь в параллельной вселенной граф с разбитым сердцем, чьё родовое имение находится в долине Луары, расскажет своему юному другу под влиянием алкоголя, каким дьяволом во плоти была бывшая графиня. Арман же рассказал бы, как поначалу он не уверовал в её ложь, но жалел её и пытался испытывать к ней подобие чувств, пытаясь забыть ту, что умерла на его руках. Однако сейчас всё, что его интересовало — её смерть. Такая, в которой он точно будет уверен.       Он глядит на спутанные рыжие локоны, потерявшие свой блеск. А ведь когда-то они были цвета топлёной карамели. На пугающие безумные голубые глаза, что утратили свою синеву. С какой-то иронией осознаёт, что она всего лишь человечишка. Без прошлого и, благодаря ему, без будущего. Им обоим известна её судьба.       Руки сами натягивают верёвку на ветви столетнего дуба. Разум в какой-то момент оживает и шепчет, что она всё равно останется жива. Такова природа, таков канон миров, любые изменения всё равно сходят на нет и история повторяется и течёт как нужно, как ей положено. Не Жрице, но Шарлотте де Блуа суждено умереть дважды. Однако он не слушает разум.       Она умрёт сегодня и точка.       Ему плевать, ему больше нечего терять. Злость одурманивает и, когда он подходит к Шарлотте, пока ещё графине де Блуа-Шатильон, а в будущем леди Винтер, — назови как хочешь! — та отчаянно вжимается всем телом в дерево от страха. Да, чувствуй это. Смотри в глаза и знай, что умрёшь.       Нора… Чёрт! до сих пор слишком больно вспоминать это имя! Та девушка. Она тоже знала свой конец, когда он принёс её к себе, на руках и всю в крови. Но она была невинным ангелом по сравнению с Шарлоттой.       Рыжая начинает активно сопротивляться, едва он поднимает её рывком на ноги, но все попытки заранее обречены на провал. Резко и неожиданно он накидывает на её шею петлю, готовясь в следующую секунду потянуть другой конец удавки на себя. — Остановись! — голос за спиной повелительный, приказной. От него режет слух, словно пенопластом протёрли стекло.       Ослеплённый праведным гневом, парень замирает, но не оборачивается. Хранитель опоздал. Слишком поздно что-то предпринимать с его стороны. Арман угодил в их ловушку, провалился в этот мир, как в пропасть, но нашёл её. А он нашёл его. Теперь рано или поздно всем настанет конец. Отсчёт пошёл. — С какой стати? Я молил тебя о том же, но разве ты послушал? — на лице предвкушение. Он жаждет новой, свежей крови взамен на когда-то пролитую. — Ты не пощадил Нору. Убил, хотя она носила под сердцем дитя. — Девчонку! Обычную рабыню! А убив странствующую, ты нарушишь закон Равновесия, принц. У тебя есть Жрец, а это — моя Жрица, — голос по-прежнему спокоен, но слышится гораздо ближе. Неужели Хранитель думает освободить графиню? Надеется, что ему удастся? Наивный!       Резкий взмах рукой, хруст чьих-то костей. Слишком ненавистных, чтобы их не сломать. Порыв ветра, который стих с появления Сурваретура, резко возвращается. Подхватывает угрозу за его спиной, и на другом конце поляны слышится звук падающего тела. Он оборачивается. Последняя надежда рыжей бестии на спасение медленно сплёвывает кровь в сторону и поднимается, более не решаясь приблизиться к нему. Верное умозаключение. — К чёрту закон, что ты сам и придумал! — он не узнаёт свой голос, в нём слышится рычание зверя. Льва, что был его символом когда-то давно. Настолько давно, будто в прошлой жизни. — Это закон любой энергии, не тебе его менять, одумайся! Нору ты не вернёшь, принц, а, убив Жрицу, ты останешься гнить в этом мире на всю оставшуюся жизнь. У тебя ещё есть шанс, переходи на мою сторону, — Хранитель выставляет руку вперёд, заодно пытаясь магией распутать верёвку на шее женщины, но у него не выходит ровным счётом ничего.       Серые безжизненные глаза прожигают его, насмешливо взирая на потуги. — Я давно стал сильнее тебя, смирись.       Как же, смирится он! Единственный и неповторимый Хранитель Междумирья никогда не признает себя поверженным. В том числе и таким великим чувством, как любовь, понятие которого Вар сам же выворачивал наизнанку много сотен лет подряд. И шатен знает, что Хранитель не помешает ему совершить самосуд. Попытается потом отомстить, это да. Но он никогда не признает, что странствующая для него что-либо значит. Пора заканчивать. — Хоть весь мир этот поменяй, Шайтан, мне плевать. Я равен тебе по силе и подчиняться не стану. И век свой доживу честно. — Честно убив? — Тебе не дано было понять меня, Сурваретур.       Это уже невыразимая степень злости и ярости. Он не кричит, не рычит. Только шёпот вырывается из его губ. И этот шёпот смертелен. Граф чувствует, как изнутри всё тело наполняется мощью. Вот она. Наконец спящая в нём Тьма пробудилась, перед одной из двух сил мироздания не устоит никто. — Но ты поймёшь сейчас.       Она обволакивает изнутри, плетёт холодную липкую паутину цвета мглы и ночи. Тьма забирается всё глубже и глубже под кожу, становясь единым целом с сосудами, органами. Он физически чувствует, как нервные окончания оплетаются новыми нитями, тёмными, ужасающе сильными. По венам будто пускают ток, его руки дрожат от напряжения.       На поляне больше нет людей. Первый Хранитель и его странствующая смотрят на нового Хранителя и его меняющуюся ипостась с ужасом и неверием. В какой-то момент сила начинает настолько давить на окружающий мир, что Сурваретур опускается на колени. Его голова висит ниже плеч. Он не может подняться, хотя пытается, тело его тотчас покрывается испариной.       Рыжая воровка начинает испуганно пятиться. Она сама забирается на бочку, связанные за спиной руки трутся о кору дерева. В мыслях лишь одно — бежать! Перед ней чудовище. Древнее, как сама Земля. Оно одним взглядом может лишить её жизни. Но бежать некуда. За мгновение до паники разум обволакивает невиданная отвага. Золотая, она будто тянется к ней из каждой веточки, каждого листочка вокруг. Свет Сурваретура наполняет её изнутри. Не защищает хозяина, а переходит к ней без сопротивления. Женщина вспоминает, как когда-то преклонила перед ним колени, чтобы никогда впредь этого не делать. Вспоминает, как он ни во что её не ставил и был холоден, а потом снова и снова вытаскивал из передряг. «Ничего не бойся», — звучит голос в голове тихо. — «Не сопротивляйся, я перенесу тебя и себя в безопасное место. Он застрял здесь навсегда. Для него пройдёт всего пара дней, а у нас будет много лет, чтобы подготовиться и отомстить этому наглому мальчишке. Спровоцируй его, Лотти, давай!» — Ты всё равно сдохнешь! — кричит она со своего возвышения, переходя на безумный хохот. Как же легко бывает на сердце, когда не страшна смерть. — Сдохнешь!       Оба Хранителя замирают. На короткий миг кажется, что опасность миновала. Она расслабляется. И тут же деревянная бочка уходит из-под ног. Петля на шее резко затягивается, воздуха катастрофически не хватает. Она задыхается. Дёргается в попытках освободить руки, но этим лишь сильнее вредит себе. Платье отчего-то тянет на спине.       Мозг вдруг отчаянно цепляется за эту деталь. Прямо в спину ей упирается… сучок! Дурацкая, воистину безумная идея Вара, но она подчиняется, пересиливая сопротивление своего тела. Золотые глаза смотрят на неё исподлобья, едва заметная улыбка скользит в их глубине и... гордость за неё? Недостаточно, чтобы эти чувства заметил новый Хранитель, но для неё выражение золотых глаз красноречивее любых слов.       Рыжая позволяется тьме с золотыми искорками унести её сознание в глубокую пропасть. Тело рассыпается сотнями пламенеющих искр. Странствующую затягивает в поток Света, а верёвка остаётся болтаться из стороны в сторону.       Поляну заполняет отчаянье, боль и… тишина. Мёртвая тишина. Её можно услышать, настолько она тихая. Кажется, что от простого стука сердца или звона в ушах возле поместья рода де Блуа готовы разверзнуться все пучины ада. — Нет…       Они поворачивают головы в сторону источника звука. Там, на самом краю обрыва стоит юноша. В его глазах блестят слёзы. Но они обращены не в сторону исчезнувшей в утреннем мраке лгуньи и даже не в сторону стоящего на коленях Хранителя. Они смотрят только на него, на Армана. Слова даются через силу, половину звуков парень проглатывает в попытке восстановить дыхание после увиденного в Междумирье. Его волосы цвета мокрой соломы растрепались, плащ сбился на одно плечо. — Не может быть, — шепчет юноша. Цилиндр и трость с серебряным набалдашником падают на траву и выглядят ещё более нелепо. — Как ты мог?!       Сурваретур со злорадством и крайним внутренним удовлетворением смотрит на новое представление, устроенное на поляне. Как же он идеально подгадал с этим кольцом! Питомец слишком привязался к своему благодетелю, чтобы не последовать за ним. Первая часть его плана осуществилась даже раньше, чем граф совершил поступок, ставший поводом для мести Хранителя. Протей увидел истинное лицо наставника, и это разбило сердца обоих. — Ой-ой, кто-то всё же просчитался, — Сурваретур чувствует, как чары Армана слабеют, и встаёт с колен. — Колечко-то работает лишь по закону Равновесия. Поздравляю, теперь ты тоже Хранитель, принц. И жить будешь так, как полагается Хранителю. И сдохнешь как собака, едва я найду себе новую странствующую.       По-приятельски хлопает новоиспечённого претендента на Междумирье по спине, потому как знает, что тот даже не успел стать полноценной угрозой. Вар раздавил его сразу же. Морально. И совершенно безнаказанно исчезает в утреннем тумане Франции. Те, кто говорит, что в войне нет победителей — жестоко ошибаются. — Мы теперь оба отсюда никогда не выберемся, мы умрём тут, — голос Протея прорезается. — Мы умрём через парочку дней по вине девчонки, на чьи поиски у него будут столетия. Ты знал, Арман! Ты же всё знал! Ты сам сказал мне не переставать тебя искать! И ты всё испортил.       Он кидается к другу, наставнику, брату не по крови, но по духу, и что есть сил толкает его в грудь. Тот не сопротивляется, но и не падает. Серые глаза безжизненно и равнодушно взирают на наивного мальчишку. — Ты всё испортил, Арман! Ради мести, ради какой-то давно умершей наложницы ты приговорил меня насмерть. Меня, своего единственного друга... Как ты мог?       В глазах Хранителя больше нет того огня, той искорки, что светловолосый видел раньше. Вся жизнь Армана, оказывается, заключалась в мести. Не в спасении людей от странствующих Сурваретура, не в возвращении миров на круги своя, а в мести. В бессмысленной смерти женщины, чья кончина вопреки ожиданиям стала никому не нужной! Теперь существование нисколько не трогало его. Арман сделал то, что хотел. Он завершил свою миссию. — Протей, ты сам поклялся мне в том, что умрёшь со мной в один день, — кажется, что сама поляна шелестит серебристым эхом. Небеса, ветер, трава, дуб с оборванным концом верёвки в том месте, где должна была быть петля. Всё умоляет его бежать как можно дальше от этого ужасного чудовища. Монстра, в которого человек превратил себя сам. — Не нравится? Уходи. — Что? — юноша думает, что ослышался.       Наставник и друг, с которым он прожил столько лет бок о бок, столько пережил горя, войн, поражений и побед, что никогда не предавал его и не давал повода усомниться в своём благородстве и честности, сейчас гнал его прочь. Да таким голосом, каким обычно гонят со двора вшивую, больше никому не нужную собаку. — Ты прекрасно слышал меня, Жрец, убирайся отсюда как можно дальше. Сурваретуру ты не нужен, а мне... Что ж, мир большой, разойдёмся. Проживи свою жизнь так, как захочешь, я освобождаю тебя.       Она шла по коридору, Рошфор неотступно следовал сбоку. Но вот образ нежданного свидетеля их с Сезаром разговора всё ещё стоял у л’Амори перед глазами и отбивал собой всякое желание разговаривать с подопечным Ришелье. Попытки разобраться в непонятных ей самой ощущениях мировосприятия помешали графине заметить дверь, за которую её завели. Щёлкнул замок. — Клянусь честью, я впервые вижу столь упрямую особу!       Проверив, что никого больше внутри нет и никто на них не смотрит, Рошфор позволил себе сбросить маску холодности и слегка придержал графиню за локоть, не дав отойти подальше. — Не представляете, как же сильно вы заблуждаетесь, сударыня. — Заблуждаюсь по поводу чего?       Гордо вскинув подбородок, как делала это всякий раз, когда ей что-то приходилось не по душе, Селина рванула руку из хватки мужчины. Её беспристрастное ко всему происходящему лицо и опасно потемневшие глаза заставили кардиналиста позабыть все слова, что он хотел высказать. — Поверьте, я предполагаю. Но говорить об этом здесь — самое безрассудное, что вы могли предложить! То, что было в Испании, осталось в Испании, — её тонкий пальчик ощутимо ткнул его несколько раз в грудь в такт словам. Стоило Рошфору попытаться схватить её за запястье, как девушка в который раз отдёрнула руку. — Во Франции наши жизни нам не принадлежат, этого не изменить. Вы служите Ришелье, а моя выгода находится только на стороне королевы. — Выгода? — выдавил он сквозь зубы. — Именно, — с той же интонацией выдала Селина, и Сезар неожиданно начал сомневаться в наличии у этой юной особы рассудка, о котором ходило столько восторженных слухов.       Сдерживающий до сего момента своё негодование из последних сил, граф вспыхнул после её слов, как спичка. За секунду его руки прижали локти фрейлины к каменной стене. Небольшая ниша не давала ей даже шанса отстраниться, зато статуя на тумбе за спиной мужчины полностью скрывала беседующих от мира сего, если тот вдруг решит покуситься на их уединение. — Какая выгода, мадемуазель? — он облокотился рукой на стену прямо за её головой. Пальцы оказались в ловушке чёрных прядей на затылке л’Амори. — Она использовала вас! — А вам не приходило в голову, что я добровольно согласилась, понимая все риски?       Её вопрос ввёл кардиналиста в своеобразный ступор. Чтобы девушка да позволила пользоваться собой ради получения в будущем привилегий? Нет, он не верил, что графиней руководили настолько расчётливые, меркантильные мысли. — Моё отношение к вам тут совершенно не важно, Рошфор. Лучше, ради своего же блага, держитесь от меня подальше, особенно в Париже. Моему брату жизненно необходимо место под опекой Тревиля, тот требует от меня быть преданной Анне. Я не могу иначе.       Рошфор отошёл на шаг назад и выпустил её из угла. Маленькая комнатка после клетки тёплых рук графа показалась огромной ледяной залой. Только сейчас брюнетка поняла, на сколько близко они стояли друг к другу. К щекам прилила кровь. А на лице Сезара застыло непонимание.       Привычные шаблоны мира были безвозвратно разорваны. Селина в столь юном возрасте была настолько опасна своим нестандартным складом ума, что он и вообразить себе не мог. Совет держаться от неё подальше совершенно логичен, и ему бы впору последовать этой ценной рекомендации. Но в голове снова и снова воскресает то самое злополучное фламенко. — Выполнение вашей просьбы выше моих сил, сударыня, — глухо признаётся граф и вместо насмешки видит... понимание!       Она не собиралась злорадствовать, не смотрела равнодушно или безучастно. Но понимала, что надо Рошфора оттолкнуть, пока не стало поздно. В васильковых океанах под густой теменью ресниц скапливается жалость. К нему, к самой себе, к ситуации в целом. — В таком случае рано или поздно, как и в Испании, перед вами встанет известный нам обоим выбор, — Селина осознаёт, что сейчас терзает его, но ничего не может сделать. — Я не хочу к чему-то принуждать.       Пусть он закроется от неё навсегда, пусть знает, что на взаимность надеяться глупо, она не станет разубеждать. Передумала после его беспокойства за неё и спасения от разбойников. Если вдруг это перерастёт в нечто большее, а через пару лет разверзнется ад на земле в виде войны за жизни Конни, Шарля и Бэкингема, — а ей придётся воевать! — сгорающий от неразделённой любви граф — это... слишком жестоко. — Какой бы он ни был, я выберу вас.       Она ожидала всего, но не этого. Глубоко в груди сердце ёкает, дыхание сбивается. Свербит совесть. Лина, не будь эгоисткой! Оттолкни его сейчас же. Ты исчезнешь, будто тебя и не было, вернёшься домой. А он... Взгляни на него! Даже убийца не заслуживает всю жизнь мучиться. И ты это знаешь. — Отныне и впредь вы правая рука второго человека в государстве. Вы будете вершить судьбы сотен других людей, командовать войсками и отдавать приказы о милости или казни, — она говорит спокойно, размеренно, чтобы он осознал вес каждого её слова. — Власть, почёт, деньги, положение в обществе в конце концов. И вы готовы всё это потерять, поставив на меня?       На лице Селина изображает вполне себе настоящее презрение. Если бы кто-то стал свидетелем их разговора, этому человеку со стороны показалось бы, что эта эмоция адресована графу. Но в душе же, что всегда отличала добро от зла, а правду от лжи, девушка чувствует, что боль от следующих сказанных слов будет сидеть не в нём. Она навсегда поселится в ней самой. Как и тоска по родине. — Позвольте мне вам не поверить.