Линия «Гайифа — Багряные Земли». Император Алексис

От курильницы с благовониями струйкой поднимался ароматный дымок: его колечки, закручиваясь в воздухе, складывались в причудливые узоры, и, глядя на них, можно было различить то человеческую голову — в профиль, с пышной прической, с завитой бородой, — то очертания дворца, храма, беседки: округлые, без прямых углов, совсем условные; то фигуры диковинных зверей и птиц; то пологие склоны холмов, лежащие между ними в долинах озера; а то — попросту — легкие, рыхлые облака. Рядом на столе стоял богато украшенный письменный прибор, давний подарок, преподнесенный одним из вельмож еще прадеду императора: две чернильницы в виде колодцев — одна, похожая на перевитый шнуром цилиндр, изображала колодец в южном, приморском стиле, вторая же, прямоугольной формы, расчерченная так, что узор подражал деревянным доскам, — такой, к каким привыкли в деревнях в центре страны. Пресс-папье — серебряная голова тигра с оскалившейся пастью — прижимало пачку бумаг: император Алексис не все государственные дела готов был доверить своим советникам, министрам и стратегам. Вот и сейчас, вытащив чистый лист, обмакнув перо — южный колодец, чернила изумрудного оттенка, — он размышлял над новым посланием: стоило написать монаршей сестре в Кадану — частное, дружеское письмо, справиться о ее здоровье, о благополучии супруга, между строк же заложить обещания поддержки, обрисовать их будущие совместные планы. Часы на колокольнях храмов одни за другими начали отбивать без четверти два, и их перезвон на пару минут перекрыл вечный шум огромного города. Столица жила своей суматошной жизнью: кто-то вопил, ругалась торговка, лоточник расхваливал товар, стучали по мостовой копыта коней, прямо под окном прогрохотали колеса повозки — и, вторя им, кто-то заполошно, отчаянно забарабанил в дверь — с такой силой, что деревянная панель содрогнулась и всколыхнулся тяжелый ковер, занимавший всю стену. Алексис отложил перо — вставил в колечко из ветвей миниатюрного платана, раскинувшихся над колодцем, — и с неудовольствием бросил слуге: — Кто еще там? Впустите его! Он любил работать один (не считая слуг, которые не знали грамоты): секретари не были допущены дальше приемной, и даже царедворцы самого высокого ранга едва ли сумели бы в такие минуты подступиться без доклада — а значит, случилось что-то совсем уж катастрофическое, если кто-то осмелился ворваться к нему вот так. — Мой император! — дверь распахнулась, и в комнату влетел гонец — незнакомый, совсем мальчишка, запыхавшийся, одежда в беспорядке. — Мой император, срочное донесение с границы! — он рухнул на одно колено и, склонив голову, протянул обеими руками футляр с письмом. — И что же там? — Алексис принял письмо и, еще не вскрывая, пристально посмотрел на гонца. — Говори! — Принц… принц-консорт Каданы… погиб в Талиге, — выдохнул гонец. — Их тела — то есть его тело и его людей — прислали на границу в освинцованных гробах! *** — Мой император! Ваше величество! Государь! — надрывался аппарат. Император, поморщившись, отвел трубку от уха и раздельно проговорил в раструб: — Ну что там? Говорите! Да не орите же так, я вас слышу! — Мой император! — в трубке защелкало, затрещало, а потом голос секретаря снова пробился сквозь помехи: — Мой император, к вам глава Военной коллегии со срочным донесением! Император Алексис — Алексис Второй, как называли его в соседних державах, или Алексис Б, как принято было теперь именовать правителей внутри империи — как стало принято в начале Круга, когда старались отмежеваться от прошлого, забыть о нем, — итак, император Алексис передернул плечами и, бросив краткое: «Пусть войдет», нажал на рычаг. Телефонный аппарат, одетый в корпус из черного металла с выгравированным гербом, занимал почетное место на его письменном столе — по правую руку, только поставлен был так, чтобы не мешал писать. По левую лежала почти погасшая курительная трубка красного дерева; едва заметная струйка дыма, иссякая, рассеивалась в воздухе. По обе стороны стола громоздились стопки документов, и Алексис снова напомнил себе, что пора бы велеть секретарям их разобрать или хотя бы сдвинуть, чтобы те не мешали видеть посетителей: письменный прибор, например, пришлось заменить на невзрачный, приземистый, совсем обычный — конечно, тот старинный, вычурный давно уже сгинул, канул в небытие еще на Великом Изломе вместе с убранством дворца; но и тот, к которому Алексис привык с юности, был куда красивее теперешнего. Задребезжали, отбивая четверть, часы в приемной; вторя им, глухо ударил колокол кафедрального собора; под окном, грохоча колесами о мостовую, проехал автомобиль. В дверь постучали, и, дождавшись ответного «Прошу», в кабинет, чеканя шаг, вошел глава Военной коллегии — в древности бы сказали: Доверенный стратег, сейчас же его должность называли попросту: главнокомандующий. Алексис не предложил ему сесть, и тот, кивнув — что означало у него учтивый поклон, — отдав честь и щелкнув каблуками, встал перед столом, вытянувшись во фрунт. — Докладывайте. Что там? Граница с Талигом? — Нет, там все без перемен, — главнокомандующий, скривившись, небрежно махнул рукой, и вся его выправка мгновенно с него слетела. — Это снова Золотые Берега. Мы потеряли еще один паровоз. — Как? — Алексис ударил кулаками по столу. — Опять?! Третий за месяц? И тоже безвозвратно? Что говорят инженеры? — Не подлежит ремонту, — главнокомандующий поджал губы. — Так… И что же на этот раз? — Все то же: заминировали пути, пустили состав под откос — провода хорошо маскируют, их не заметить… Мой император, мы склонны видеть в этом руку Талига: раньше мы считали, что повстанцам помогают мориски, но теперь очевидно, что там работает какой-то очень опытный военный: почерк талигойский, даже кэналлийский — небольшие отряды, стремительные точечные атаки, быстрое отступление — они, как тени, растворяются среди барханов или в лесу. Доказательств у нас нет, но, вероятно, консультирует их — или даже командует частью армии — сам старший Алва: разведка доносит, что его давно не видели ни на фронте, ни в Олларии, ни в Алвасете. Конечно, он не может быть в нескольких местах одновременно, но у повстанцев есть аэропланы. — Плохо, — Алексис подавил желание скрипнуть зубами и, постучав пальцами по столу, велел: — Укажите на карте, где произошли нынешняя и предыдущая атаки на наши поезда. — Мой император, — подойдя к карте, главнокомандующий приложил руку к груди. — Позвольте мне говорить откровенно: мы на грани того, чтобы потерять все колонии. Карта, утыканная красными и желтыми флажками (красные — столкновения с армиями Талига на границе, желтые — боевые действия в колониях), занимала всю стену. Красные флажки лежали кучно, желтые же расползались с каждой неделей все дальше, все шире: были воткнуты по одному, по два, но повсюду: и на побережье, и в горах, и в пустыне, и даже посреди непролазных, заболоченных влажных лесов, где еще век назад обитали только змеи и лягушки да клубились ядовитые испарения. Колокол пробил снова — половина часа, — и Алексис перевел взгляд за окно. Золотом блестели на солнце купола храмов — ни одного старинного не сохранилось: не прошло и трехсот лет с тех пор, как все они были возведены — отстроены на старых ли фундаментах, поставлены на новых ли местах, — построены, расписаны, украшены, заново освящены. Старая Паона, разоренная, погибшая в огне Великого Излома, стремительно возродилась из пепла — и была возрождением этим обязана золоту Золотых Берегов. Забавно укладываются, переплетаясь, нити судьбы: пространствовав с десяток лет, пропустив в своих странствиях все потрясения Излома — войны, беспорядки, кровавые восстания, три переворота, две свергнувших одна другую военные диктатуры, множество смертей, гибель столицы, интервенцию Талига, — вернувшись из невероятной, безнадежной экспедиции, адмирал Фрэден, именем которого называли теперь в Гайифе школы, музеи, научные общества, а в Багряных Землях — горные цепи, озера, водопады и острова, которому посвящали поэмы, памятники которому стояли во всех портах страны, — адмирал положил к ногам своего императора сказочные сокровища Золотых Берегов. Нет, своего императора он не застал: император уже был другим — Дивин и его наследник пали в самом начале восстания, а с тех пор династия успела смениться трижды, и, хотя на трон в конце концов как будто посадили потомка основной правящей ветви, никто толком не верил в их с Дивином близкое родство, а что до дальнего — то дворяне все так или иначе друг другу родня. Алексис, правда, чувствуя тайную связь с тем, прежним Алексисом — Алексисом Первым, Алексисом А, — искренне считал себя наследником древней фамилии, если не по крови, то хотя бы по духу: отчего же иначе смотрел иногда на мир как будто его глазами, отчего же в таких деталях помнил — представлял или знал — его покои, интерьер кабинета, его церемониальные одежды, светильники на стенах, отчего же словно воочию видел вместо своего телефонного аппарата — его письменный прибор, ковер вместо карты на одной стене, круглый щит в обрамлении кривых сабель вместо картины, изображавшей прибытие адмирала ко двору: адмирала у ног императора, — на другой. Мориски, конечно, с самого начала негодовали, что чужестранцы — про́клятые, нечистые — решились ступить на Багряные Земли: устраивали стычки на границе, но не вели больших войн. Не вмешивался и Талиг: устремив силы не на юг, а на восток, потихоньку подчинял себе Бирюзовые Земли. Но теперь колонии как будто сами захотели свободы, начали требовать ее все громче, все яростнее — и вот уже империя готова была лишиться богатств Золотых Берегов. — Есть и другое, о чем вам следует знать, — главнокомандующий снова подошел к столу. — Все больше офицеров здесь, в столице, посещают салон Каракиса и после его сеансов распространяют упадочнические настроения в армии. — Каракиса! — сердито проговорил Алексис. — Напомните, почему мы не можем его просто арестовать? Хотя нет, это не ваша епархия: обсудим с шефом полиции, когда закончим с вами. Ну надо же! Каракис! Что же он, опять утверждает, что наступают последние времена? Смешно: еще в конце прошлого Круга даже самые искушенные мудрецы были уверены, что всевозможные напасти — катастрофы, большие войны, политические потрясения — Создатель посылает только на Великих Изломах; если же череда неприятностей случается вне Излома, в середине Круга, то впору поверить, что не за горами и конец света. Последние же три столетия отучили людей от этой мысли: и войны, и катастрофы, и разнообразные потрясения происходили теперь постоянно. Мистик Каракис стал популярен в высших кругах лет пять назад: начиналось все как невинное развлечение, игрушка для дам и светских бездельников — спиритические сеансы, разговоры с мертвецами (вызовем дух вашего покойного супруга, сударыня), переселение душ, воспоминания о прошлых жизнях (представляется, сударыня, вы были эорией в Древней Гальтаре). Сочинил он и свою педагогическую методу, на удивление здравую, и кое-какие семьи теперь воспитывали детей «по Каракису», да и в паре школ как будто пробовали ее ввести. Собрав же кружок почитателей, заручившись поддержкой знати, переманив на свою сторону с десяток богатых торговцев и промышленников, Каракис принялся, перейдя к вопросам более глубоким, излагать свои философские воззрения: вселенной — их миру, Кэртиане, — осталось существовать совсем недолго, предвестником ее скорой гибели служит, конечно, расширившийся на столетия, разросшийся, как опасная опухоль, Излом: прошлый не сумел закончиться вовремя, а новый уже никогда не наступит. Борьба — бесполезна, мирские занятия — бессмысленны, стяжательство — вредно; а любые проявления буйства духа, будь то войны, путешествия, научные открытия — приближают неминуемый конец. Но есть и способ спастись: связавшись с древними, чужими, запредельными силами, договориться с ними — и он, Каракис, готов быть проводником, поводырем для простых смертных в этот непостижимый, потусторонний мир. Шарлатаном он был или безумцем, но искусно взращивал в сердцах своих адептов сомнения, неуверенность и покорность судьбе. — Что же, это мы решим. Докладывайте дальше, — приказал Алексис. — И последнее, — сказал главнокомандующий, — армия на обоих фронтах несет серьезные санитарные потери: в Багряных Землях ужесточились болотные лихорадки, а на северном фронте свирепствует тиф.