Линия «Оллария — границы». Раймонда

В церкви было душно. Язычки пламени свечей, подрагивая в разгоряченном, плотном воздухе, сливались в яркие, слепящие шары, которые чуть колыхались, покачивались из стороны в сторону, то приближались, то отдалялись, то сжимались почти до точки, то становились огромными, словно хотели заполнить собой все пространство церквушки, поглотить и алтарь, и иконы, и священника, и Арно, и саму Раймонду. Один шар висел в воздухе прямо перед глазами, на уровне головы — нет, чуть повыше, иначе за него задевали бы макушками; два других — по сторонам, справа и слева, по правую руку, возле невесты, и по левую — около жениха; и, пока их с Арно обводили вокруг алтаря (кто обводил? Был ли служка? Шли ли сами?), как будто следовали за ними. Воздух трепетал, как трепетало и сердце Раймонды — или нет, зачем же трепетать, она не волновалась, была совершенно спокойна, и внутри разливалась лишь тихая, ровная радость, — итак, сумрачный воздух трепетал и, закручиваясь вихрями вокруг шаров света, устремлялся выше, к потолку, под купол — туда, где клубилась вечерняя тьма. — Клянешься ли ты… — И я клянусь… Шар надвинулся на нее, ударил в лоб, рассыпался искрами и распался, исчез — обратился облаком, рощей, плодовым садом, деревом, соцветием, опал лепестками. Да и из свечей ли этот шар, церковь ли это? Нет же: цветет акация, желтые цветы, сплетаясь в грозди, свисают с ветвей — нет, не свисают, это ведь не клематис, не Алвасете, это еще имение Сэ — или Сэ, или Савиньяк. Дерево, усыпанное, окруженное желтым пухом — желтыми вспышками, огоньками светлячков, мелкими цветами, — само словно обращается в шар, и этот шар снова катится на нее, снова колышется, переваливается с боку на бок, покачивается, качает головой — почему головой, есть ли у дерева голова — нет, головой ведь качает матушка: смотри, Рами, как бы твои увлечения не довели тебя до беды. И шерстяное платье так колет кожу, и узкий воротник так давит, не дает дышать, расстегнуть бы его, и корсет сжимает грудь, и в шерсти жарко, душно, тяжело, неловко, неуютно. — Сударыня, Арно Савиньяк погиб при… Отчего же все оно так качается: флигель господского дома с резными перилами, с окошками в линию — почти деревенский, крестьянский — наличники превращаются в перила, перила перетекают в ступеньки, ступеньки под ногами скользят, плывут, наклоняются, встают дыбом, расстилаются широкой подъездной аллеей — только что скакала по ней верхом; только что шла рука об руку с мужем — по церкви, по аллее, по коридору, по залу, полному зеркал. — Сударыня, мой сын Арно погиб на… — Сударыня, ваш супруг? Вы говорите, супруг? — Сударыня, не согласитесь ли… Сударыня, будете ли вы моей женой? Жарко, жарко, как ярко светит солнце, как невыносимо слепит глаза — и лепестки акации, опадая, впитывают его блеск и сами, выцветая, белеют и осыпаются хлопьями снега. Его наметает целые сугробы, и они, тоже округлые, теперь разрастаются в высоту и ширину, заполоняют собой все вокруг, сколько хватает взгляда — жарко, зябко, холодно, тревожно. — Графиня, согласитесь ли вы стать моей женой? Шары эти — шары из снега, света, лепестков, огня — сталкиваясь, наваливаются друг на друга, разбухают, катятся прямо на нее, и она не может, не может ни убежать, ни отпихнуть их, ни ударить — ни выстрелить, разнести бы их из пистолета, чтобы осколки брызнули веером во все стороны, но ведь нет при себе пистолетов — ни скрыться, ни позвать на помощь, ни вообще — позвать. *** — Холодно… — Рэй… потерпи, моя хорошая, сейчас я тебя укрою, вот так: теперь лучше? — чьи-то руки, мягко огладив Раймонде плечи, уложили поверх тяжелое одеяло, и то — на удивление — больше не душило, не сдавливало грудь, не мешало дышать, а успокаивало, согревало, и ее снова потянуло в сон. До чего же она вчера устала — вчера ведь, точно ведь вчера? В комнате еще было темно — Раймонда чувствовала это сквозь веки, не открывая глаз, — а значит, еще рано, еще ночь, пока не рассвело, можно позволить себе поспать немного подольше, не вскакивать сразу; дождаться, пока настанет утро, и пусть горничная придет будить, и тогда Раймонда, конечно, заставит себя встать: умоется наскоро, оденется в простое платье, повяжет косынку — пока не по форме, после поменяет, — сядет в автомобиль, возьмется за руль — так и быстрее, и удобнее, и не ждать же шофера… Светские сплетники судачили о ней поначалу: сама водит автомобиль, сама за рулем: платок подвязан под горлом, как у крестьянки: вместо кепи, чтобы прическа не растрепалась; на носу эти жуткие очки в пол-лица, которые страшно ее уродуют, а как она в юбке забирается на сиденье, и никто не подает ей руки; но было бы хуже, надень она брюки — так ведь иногда и надевает, неужели не видели ее? В общем, графиня Савиньяк ведет себя слишком вольно, слишком опрометчива в поступках, слишком раскованна — но чего же вы хотели, эти надорцы все сплошь дикари, а в Алате — ее мать ведь родом из Алата? — чего стоят их театры, их варьете, эта богемная жизнь, есть где нахвататься распущенных манер. Раймонда не обращала внимания: в конце концов, не тратить же время, ожидая, пока ее отвезут — или помогут забраться на ступеньку авто, или распахнут перед нею дверь, — если может и сама; или подбирая изящный наряд, или прихорашиваясь перед зеркалом лишних полчаса — не терять же драгоценных минут, если каждая на счету. И еще: риторика сплетен, тон этих голосов отчего-то казался ей знакомым, как будто и прежде уже говорили: ах, эта графиня Савиньяк (вдовствующая графиня, но отчего же вдруг — вдовствующая?) — не стесняется носить мужское платье, ездить верхом не в дамском седле, да чего вы ходите, она ведь даже стреляет из пистолетов! В эти осенние месяцы времени совсем не хватало: Раймонда уже и не помнила, когда толком спала всю ночь, а в последние два-три дня и вовсе, кажется, не спала. Не видела мужа: он служил на границе с Гайифой, отпуска ему не давали; не видела сына: его отправили в имение, подальше от города, на природу, и он жил там сейчас в компании нянек и гувернеров: нужно будет хотя бы проследить, чтобы его начали учить как следует, чтобы он не ленился, не гулял целыми днями — чего ждать от мальчишки его возраста. Но в имение не получалось пока вырваться: госпитали были полны, прибывали все новые раненые и больные, не хватало сестринских рук, не хватало лекарств, камфары, сердечных капель, морфия, хинина; бинтов, корпии, даже ткани для компрессов; вечно не хватало и денег. Так что Раймонда с утра до вечера бегала по городу — а то и разъезжала по всей стране, — встречалась с министерскими и военными чинами, искала благотворителей, устраивала аукционы, организовывала курсы для дам и девиц, которые желали бы связать себя с «Эсперой», следила, чтобы в госпиталях всего было достаточно, раненые ни в чем не нуждались; обучала, инструктировала, объясняла, помогала — и, конечно, подавала собственный пример. Сначала были только раненые: целые эшелоны раненых с обеих границ; потом появились отравленные дриксенским газом — к ее ужасу, оказался среди них и Алонсо: им, конечно, сразу занялись лучшие врачи, его определили в отдельную палату, с ним день и ночь возились в несколько пар рук — так что он уже шел на поправку, и обещали, что скоро совсем выздоровеет. Она и сама это знала: бывала у него, сидела с ним, они говорили, ему правда было лучше — но тогда, в первый момент, когда его доставили в госпиталь, она увидела его без сознания, бледным, умирающим: он не шевелился, лежал на носилках неподвижно и даже почти не дышал. С тех пор она все боялась подспудно, что следующим окажется Арно, что и его привезут однажды — таким: «сударыня, Арно Савиньяк погиб при…» — но он, к счастью, оставался невредим. Раймонда же, устав бояться, словно отдалилась от него: его образ теперь как будто забывался, стирался из памяти, и, чем ближе оказывался Алонсо, чем реже она думала об Арно. Потом к раненым добавились больные: на гайифском фронте бушевал тиф; потом заболевать все больше начали и в столице (Раймонда была рада, что маленький Арно оставался в имении) — так что все ее время теперь занимала только «Эспера». Раймонда покривила бы душой, если бы сказала, что сама изобрела «Красную Эсперу», или ввела ее в Талиге, или лично руководит ею, или одна ведет ее дела — нет, конечно: мысль о том, что больному нужны не только лекари, но и те, кто будет ухаживать за ним, кто утешит, ободрит, подержит за руку, поправит одеяло, взобьет подушки, напоит, поможет приподняться и сесть, поменяет компресс — эта мысль зародилась у человечества сразу же, как появились первые болезни. Родня, сиделки, монахи — все так или иначе заботились о больных и в древности, и теперь; «Эсперу» же в ее нынешнем виде — светскую службу сестер милосердия — учредили лет тридцать назад во Флавионе, во время их краткой, но жестокой войны с Гаунау; основала ее и осенила монаршим благословением флавионская великая герцогиня. В Талиг «Эспера» пришла как будто сама собой, и, хотя патронировала ее лично королева, постепенно так сложилось, что и Раймонда тоже словно сама собой оказалась накрепко с нею связана. Вчера же (вчера ведь?) она смертельно, нечеловечески устала, и была огорчена, раздосадована, и все валилось из рук, и ничего не ладилось — так что кое-как закончила дела в госпитале, добралась до дома, рухнула в постель и мгновенно заснула (или не добралась, или прикорнула на кушетке прямо в госпитале? — Раймонда не могла вспомнить). — Рэй? — позвали ее снова, легко провели рукой по волосам. — Слышишь меня? Хочешь воды или будешь дальше спать? — Немного… еще… поспать, — пробормотала Раймонда (язык, едва ворочаясь, отказывался повиноваться): хотела было открыть глаза, посмотреть на часы, за окно — скоро ли рассвет, не пора ли вставать, — но не сумела разлепить веки и снова погрузилась в тяжелый, тревожный сон: опять вспышки белого света, вихри снега, буран, распадаются и собираются воедино, как в калейдоскопе — бесцветном, скучном калейдоскопе, — бледные соцветия акации, тускло горят венчальные свечи. Проснувшись во второй раз, она почувствовала, что на лбу у нее лежит холодный компресс; что она укрыта уже не теплым одеялом, а льняной простыней; что кто-то сидит рядом, сжимая ее руку — и, собираясь открыть глаза, уже готова была увидеть высокий потолок госпиталя, серую ширму, отгораживающую ее постель от других, одну из сестер «Эсперы» на стуле рядом. На самом же деле она лежала дома: потолок с лепниной, деревянные панели на стенах, плотные шторы задернуты, — в собственной постели: супружеской, вдовьей постели (но отчего же вдовьей, откуда опять это? «Сударыня, ваш муж, Арно Савиньяк, погиб при Каделе… согласитесь ли вы стать моей женой?»); у кровати, держа ее за руку, сидела ее старшая сестра Алиенора, которая должна была, конечно, сейчас быть у себя в Надоре. — Элли… — Раймонда облизала губы, попробовала откашляться: голос звучал хрипло и глухо. — Элли, что… где Арно? Что с ним? — Ему не дали отпуск, — Алиенора нагнулась к ней, сняла компресс, деловито пощупала лоб, вздохнула облегченно. — Телеграмму послали сразу, но его не отпустили. Представляешь, для них болезнь жены вовсе не повод! Нас с Вильямом тоже известили, так что я вот примчалась… А маленький Арно в имении, с ним все в порядке, он совершенно здоров. И старый граф не заболел: они все трое у тебя как будто заговорены. — А…? — А ты? А ты вот болеешь уже две недели: у тебя тиф, ты заразилась в этом своем госпитале, и неудивительно, — Алиенора покачала головой: нарочито говорила ворчливо, словно журила Раймонду на правах старшей сестры — а на деле ведь и сама точно так же занималась «Эсперой» в Надоре. — Совсем себя не бережешь. Давай-ка попей, вот… — она приподняла Раймонде голову, поднесла ей к губам стакан. — А кстати, слушай, правда, что говорят о старом графе… — Элли! — Раймонда от неожиданности закашлялась, и Алиенора захлопотала над ней: отставила стакан, уложила ее повыше; Раймонда, отдышавшись, повторила возмущенно — негодование придало ей сил: — Элли, как тебе не совестно! Уж ты-то не веришь ведь этим сплетням?! — Каким сплетням? — та нахмурилась, потом рассмеялась и махнула рукой: — Что ты, какие глупости! Я вовсе не о том! Граф Савиньяк приезжал к нам в Горик — по каким-то тайным делам, Вильям точно знает, но отмалчивается! Может быть, и ты знаешь — может, он тебе рассказывал: неужели опять затеяли переговоры о возвращении Надора? — Совершенно… ничего об этом не знаю. Мне было… точно не до того. — Да, прости, прости, пока не будем об этом, — согласилась Алиенора. — Потом, когда ты поправишься, то выясним что-нибудь, или я сама разузнаю, или вообще все станет понятно и так… Не бери пока в голову. — Слушай… а как вообще… — Как «Эспера»? Работает как положено, ничего не рассыпалось: ваша королева наконец-то занялась своими обязанностями, которые прежде перевалила на тебя. Больных немного меньше, эпидемия вроде бы идет на убыль… — А… а раненые? А Алонсо? — вопрос этот вырвался у Раймонды против ее воли: хотя, в самом деле, отчего бы и не спросить о друге семьи? — Алонсо? А, маркиз Алвасете? Герой дриксенского фронта? Ну, он, кстати, тоже не заразился — удивительно все-таки, как судьба выбирает, кого болезнь обойдет стороной, загадка… Я слышала, его произвели в генералы, но оставляют пока при штабе, в столице. — Хорошо, — Раймонда прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие: Арно далеко, а Алонсо в столице; оба живы, и оба теперь здоровы — как будто все складывается именно так, как и должно.