Линия «Надор — Кадана». Стивен Хейл

В зрительную трубу вражеский корпус был виден, как будто его сунули Стивену Хейлу прямо под нос: вообще-то разглядывать чужие полки в трубу капитанам было не положено — это дело начальства, а дело капитанов — слушать приказы старших по званию да командовать по мелочи своими отрядами, но полковник Пуэн, подозвав его, впихнул ему эту трубу в руки и велел присмотреться, а если заметит что неожиданное — докладывать. Вот Стивен и смотрел: гайифцы, одетые в ярко-лазурные — цвета по-летнему синего неба — мундиры, казались игрушечными солдатиками, которых аляписто, кое-как разукрасила небрежная кисть деревенского кукольника; ненастоящими выглядели отсюда и пушечки, и лошадки, и малюсенькие штандарты. Гайифская армия была еще далеко и только готовилась наступать: их полки стояли в низине ровным полукругом, фланги еще не сбились, ряды еще не смешались. Пока ждали атаки, Стивен с приятелями уже успели сто раз обсудить сегодняшнюю тактику, перемыть кости маршалу Манрику (старик, сдает, пора бы на покой), генералам (всех поснимать, поставить молодежь порасторопнее) и даже полковникам: что за история с переназначением, кого там прислали на подмогу — неужто Алонсо Алву, — кого ставят на левый фланг, кого отправят отсидеться в засаде, кого после боя хорошо бы продвинуть повыше, а кого выкинуть пинком под зад в отставку. Насчет тактики решили, что на месте генерала один фланг бы пустили заманивать врага поглубже, а с другого в это время ударили в тыл, и уж бы если капитан Хейл командовал армией, он бы непременно так и приказал. Пальнула пушка — пристреливались, что ли? — полковник поморщился, отобрал у Стивена трубу и сам приставил окуляром к глазу: гайифский корпус из игрушечного, но различимого, тут же сделался совсем крохотным, а солдатские мундиры слились в одну слепяще-синюю линию. — Как думаешь, «левые», если что, отступить успеют? *** — А? — Стивен потряс головой: к нему, перегибаясь через голову своего соседа, наклонился Вильям Карлион. — Хейл, вы там совсем заснули?! — недовольно спросил он. — Вы меня вообще слышите? — Перестаньте толкаться, Карлион, — шикнул на него сосед. — Если вы собираетесь болтать, так сели бы сразу рядом! А вы, Хейл, не отвлекайтесь: раз уж вас избрали сегодня секретарем, то извольте протоколировать, а не ловить ворон! Записывайте: не видите, докладчик уже у трибуны? Стивен Хейл, секретарь надорского совета, поморгал, чтобы прочистить мозги, придвинул поближе исписанный до половины стенографическими значками лист и обмакнул в чернильницу перо. Блеснул, поймав луч солнца, пробившийся в окно, металлический язычок пера — и над Стивеном снова оказалось занесено лезвие алебарды. Лицо врага — теперь дрикса, не гайифца — намертво впечаталось ему в память: чуть прищуренные глаза, прорезанный морщиной лоб, обветренные выдающиеся скулы, обвислые усы, всклокоченная борода, шлем с задранным наверх козырьком, зверский взгляд. Алебарда эта падала на Стивена не впервые: раньше раз-два в год, а теперь чуть ли не каждую неделю — и никогда нельзя было угадать, что же вызовет видение: блеснет ли металл (обычно заточенный, острый: перо, кончик зонта, нож для очинки карандашей), спустится ли штора, мелькнет ли за окном серовато-сизое крыло птицы. Падая, алебарда задевала Стивену голову и врубалась в плечо, и на этом картинка гасла, а реальность возвращалась — но, судя по тому, что в этот момент Стивен осознавал себя еще теньентом, а дальше — капитаном, и у того, второго (третьего?) Стивена, капитана, то и дело ныло плечо, но не голова, пришибло его тогда не насмерть и даже не отбило мозги. Видения кончались быстро и Стивена особенно не беспокоили, хотя кадры выходили яркими, как в синематографе, отчетливыми и как будто правдивыми: да ну — чушь, ерунда, мало ли какие шутки выделывает воображение. — Хейл! — повторил Карлион еще требовательнее: он поменялся местами с соседом и теперь нависал прямо у Стивена над душой. — Вы совсем не слушаете! Я говорю, левых-то сегодня на прениях точно обойдем — в этом нет сомнений. Правых тоже попробуем убедить — часть уже склоняется на нашу сторону… В общем, надеюсь, все должно получиться. — Угу, — согласился Стивен и, потерев плечо (оно и правда разболелось — но только оттого, что он его потянул третьего дня, когда играл в гольф) и изобразив сосредоточенность, приставил перо к бумаге: на трибуну как раз, отдуваясь и тяжело дыша, взобрался первый докладчик — толстяк Джонсон, из горикцев; сюртук на его объемистом животе не сходился, а выбритая физиономия лоснилась от пота. Джонсон отер щеки платком, сунул его в карман, извлек из другого помятую пачку бумаги и приготовился наконец говорить. Правое крыло совета разразилось аплодисментами, а с крайнего левого ряда кто-то засвистел и затопал ногами, но его не поддержали. Секретарский стол стоял так, что перед Стивеном открывался весь зал совета — столы и сиденья были поставлены полукругом, чуть поднимаясь амфитеатром. Президиум, где сидел Карлион и председатели других партий, включая и самого главу совета, располагался по центру зала, причем каждый оказывался напротив своих соратников, зеркально: левые справа, а правые слева, так что Карлиону, чтобы пошептаться со Стивеном, пришлось потеснить как раз левака. Дело-то сегодня было, по сути, вовсе не в левых — не совсем в них: партия, куда входил Стивен и которую возглавлял Карлион, хотя и носила несколько правое — и размытое — название «Союз патриотов Надора», — но была откровенно центристской и ни с кем открыто не враждовала, так что к ней прислушивались оба крыла. Правые — горикские дельцы и каданэрские финансисты — традиционно держались вместе, но на этот раз толстосумы скорее выступят в поддержку Вильяма (да с ними и заранее уже многое было оговорено кулуарно), а вот торгаши наверняка не сдвинутся с места, уцепившись за свою хваленую свободу и независимость, и это очень некстати, потому что они опять выиграли выборы, и глава совета был из их компании. Левые же — партия труда и «мечтатели» — терпеть друг друга не могли: трудовики считали, и вполне справедливо, что «мечтатели» их компрометируют. Тем на последних выборах в совет досталось целых три места, и все трое являлись на заседания демонстративно небритыми, с непокрытыми головами, растрепанными, в гимнастерках или рабочих блузах (иногда для пущего эффекта заляпанных машинным маслом), и сидели развалясь, закинув ногу на ногу, громко переговаривались между собой, смолили дешевые папиросы с отвратительным запахом и улюлюкали, свистели и топотали, когда что-то их не устраивало. Официально их партия называлась «Хёгредский интернационал» — но громкое название быстро превратилось в прозвище «Хёгредские мечтатели», которое сократилось до простого «мечтатели». Они-то и были виноваты в том, что случилась вся эта катавасия. Вообще началось с того, что в Кадане левые пришли к власти — Стивен, как политик — как человек, подкованный политически, — послеживал за тем, что происходит в других странах. Так, в Талиге не очень давно, не без влияния вернувшихся в родительский дом блудных эпинэйцев, возникла мысль о конституционной монархии: собрали парламент, королевская власть отошла на второй план, появились и расцвели свои партии. Первый раз победили вроде бы правые, потом бразды правления у них перенимала то партия скорее правоцентристского толка, вроде бы отчасти с религиозным уклоном — некий мутный «Олларианский союз», — то обычные центристы, с которыми дружила партия Стивена и которые, оглядываясь на надорцев, тоже взяли себе в название слово «патриоты». В Гаунау склонялись на левую сторону; в Дриксен, когда началась война, сначала усилились право-националистские настроения, а потом парламентариев отодвинули от кормушки, и власть перехватил дуумвират кесаря и канцлера; в Гайифе и не помышляли о конституционной форме: там господствовала восточная деспотия. В Кадане же, неожиданно для всех, левые, которые не побеждали на выборах ни разу (а парламент там то и дело распускали и выбирали заново в тот же год, потому что вечно ссорились и никак не могли договориться), вообще устроили переворот: скинули королеву, разогнали кабинет министров и объявили себя республикой. Обошлось пока без большой крови: королевскую семью не казнили, даже не заточили — так, держали под стражей, но в достойных условиях, в одном из дворянских особняков, и даже обещали отпустить за границу. Довольны, естественно, оказались не все: в Кадане разразились беспорядки, которые грозили теперь перекинуться и к соседям — в Гаунау на перевалах, говорили, уже начинали стрелять — уже собирались партизанить; и, мало того, ведь всерьез намеревались, успокоив своих, перейти границы и вторгнуться к соседям сами каданцы. — Друзья! — вещал тем временем с трибуны один из трех надорских «мечтателей», задирая подбородок и выставляя вперед нечесаную бороду клином: сегодня, вопреки обыкновению, даже выгладил блузу. — Друзья, ни для кого не секрет, что неизбежно настанет день, когда весь мир объединится против… Джонсон успел уступить «мечтателю» место, а Стивен, увлекшись размышлениями, этого даже и не заметил. Он взглянул на листок и обнаружил, что рука записала выступление горикца сама, без его ведома: как обычно, нагромождение пустых фраз об экономике, урожаях, свободе и процветании — ни слова ни о ситуации в Кадане, ни о положении Надора. Вот из-за таких, как этот — ну, в первую очередь, правда, из-за «мечтателей», — у «патриотов» и возник тот план, который они собирались сегодня предложить совету. Зал проводил «мечтателя» жидкими аплодисментами, и Карлион, живо поднявшись с места, тут же попросил слова. — Вы все слышали, о чем нам рассказал предыдущий оратор — задумайтесь, что он нам дал понять: Надору, господа, грозит опасность со стороны Каданы! — начал он, не потрудившись придумать изящное предисловие. — Но мы же понимаем: мы в Надоре совершенно не хотим, чтобы у нас повторились каданские пертурбации! Нет, мы ведь не собираемся отбиваться от Каданы, если они вдруг решат нас атаковать и принести нам — как нам только что объявили — свет просвещения на остриях своих штыков! Согласитесь, что и, наоборот, вводить туда наши войска никто из нас не пожелает! Да и вообще, кому нужно иметь какие-то дела с тамошними блаженными? А что это означает? Это означает, господа, что пора оглянуться вокруг и признать: стоит обратиться снова на юго-запад, взглянуть на нашего давнего друга, ближайшего соседа… Стивен считал, что Карлион вообще выдумал этот прожект — заново объединиться с Талигом: войти, как Эпинэ прежде, в его состав на федеративных основаниях, выторговав себе перед этим все возможные преференции, — только потому, что младшая его сестра, выйдя замуж за эпинэйца, уехала в Талиг, а ему и второй сестре, милейшей Алиеноре, хотелось с ней видеться чаще: хотя, казалось бы, что сложного сесть на поезд и отправиться в Олларию — нужны только документы, но паспорт ведь выправить несложно. Каданэрские правые, экономисты, говорили об объединении с Талигом уже давно: им без границ было бы удобнее — а Танкред Манрик, например, с тех пор как расширил сеть своих банков, вообще появлялся в Олларии чаще, чем в Надоре, и перевез туда семью. У промышленников и рабочих к вопросу было двойственное отношение — кто-то из владельцев заводов, приисков, шахт считал, что объединение принесет им новые рынки сбыта, облегчит торговлю — а другие, наоборот, выступали против: мол, куда выгоднее оставаться ценными иностранными партнерами, куда дороже оплатят приглашенного зарубежного специалиста — вон как наш Окделл, ваш кузен, железнодорожник (на этом очередной найтонский делец кивал или подмигивал очередному Окделлу, заседавшему в совете: в нынешнем созыве один Окделл был среди трудовиков). Вели уже предварительные переговоры и с Талигом — тамошние проныры тоже держали ухо востро и догадывались, куда дует ветер, так что почву прощупывали с обеих сторон. — …вот такие предложения вносит наша партия, господа: прошу принять их к рассмотрению, — заключил Карлион и, сцепив перед собой руки, с минуту простоял неподвижно, любуясь на зал. Там зашумели, загудели, кто-то выкрикнул с места: «Никогда!» — кто-то в ответ воскликнул: «Да что тянуть, давно пора было!» — и, не дожидаясь, пока перебранка превратится в потасовку, председатель поднялся, постучал кулаком по столу, поймал момент тишины и пригласил следующего оратора. — Да не бывать этому! — хором заорали сразу слева и справа. — Да откройте вы глаза, идиоты! — Господа, господа, тихо, тихо! Не нужно нервничать! Пожалуйста, господин… Голос председателя потонул в общем гуле; Карлион спустился с трибуны, уступая место сурового вида «трудовику» — широкоплечему и бородатому (с ухоженной, окладистой, вполне добропорядочной бородой), — и, подойдя к Стивену, похлопал его по плечу. — Ну что же — это, конечно, только начало, — самодовольно улыбнувшись, заметил он. — Прогнозирую еще несколько месяцев, полгода, ну а там договорятся, вот увидите, друг мой Хейл: главное — убедить промышленников, а горикцы в конце концов смирятся — не пойдут же они против большинства.