Линия «Оллария — границы». Арно

Загрохотали выстрелы, над ухом истошно заржала лошадь, справа фыркнула и взметнулась на дыбы еще одна, а собственный конь Арно, вышколенный, выученный вести себя спокойно в сумятице боя, повел было ушами и замотал головой, но тут же, повинуясь руке всадника, снова встал ровно. Битва была уже в самом разгаре, вошла в ту фазу, когда от одного человека — командира, полководца, — больше ничего не зависит. Арно, уверенный в своих людях, в отданных приказах, в стратегии, в тактике, оговоренной множество раз, — в том, что его поняли верно, сделают именно то, что ему нужно, ударят туда, куда он наметил; не испугаются, не отступят, не побегут, не сомнут и не сломают строя, — Арно отдался наконец чувству боя и позволил ему нести себя. Он рубил, колол, стрелял, высматривал в рассеявшемся дыме новую цель, протягивал адъютанту руку за пистолетом, снова стрелял; пригибался, когда над головой свистело ядро; уклонялся в сторону, когда угадывал движение чужой пули, и упорно пробивался, пробивался вперед — пока его вдруг не ударило в грудь, и вокруг не сгустилась темнота. Потом он долго падал, скованный этой тьмой — летел вниз, словно в бездонный колодец, не задевая стен — в пустоте, тишине, безвременье; и, когда ему уже начало казаться, что полет этот не закончится никогда, будто чья-то гигантская рука резко рванула его вверх. Вспыхнул свет, и Арно закричал. *** Арно часто виделось разное — он привык к этим снам наяву, они его не смущали. Сначала он не придавал им значения, считал пустой фантазией, пока Алонсо однажды вдруг не обмолвился, что видел недавно то же место — они сидели тогда в одной из летних шаддиен на набережной Данара, — тот же рисунок берега, тот же изгиб реки, но словно помолодевшим на целый Круг: дома на том берегу, совсем обветшалые, казались новенькими, только что выстроенными, а развалившаяся, поросшая мохом стена чуть поодаль как будто была тогда частью городских укреплений; видел словно и себя — другим, чужим, незнакомым: одновременно он и не он. Арно только обрадовался было, что и друг посвящен в тайну (отец и мать, сколько бы Арно ни заговаривал с ними, не верили), но Алонсо вдруг потер лоб, поморщился, бросил: «Пустое!» — и больше к этому никогда не возвращался — но Арно-то уже знал. Позже, исподволь, обиняками, он выспросил у Раймонды, не помнит ли странное прошлое и она — и радовался, как ребенок, когда оказалось, что — да, помнит; что можно было спросить открыто, она бы непременно ответила прямо; и как же они оба были счастливы, когда выяснили, что часть воспоминаний у них совпадает: их прогулки в цветущем саду (где? В Алате или Сэ?), их целомудренные, осторожные поцелуи; их свадьба — отчего-то спешная, малолюдная, в темном вечернем храме. Когда они венчались уже наяву, в кафедральном соборе Олларии, где церемонию вел сам кардинал, когда принимали поздравления от родных и друзей — его семья, ее семья, сослуживцы, подружки, знакомые, весь цвет талигойского дворянства, — когда, устав отмечать, он нес ее на руках по лестнице столичного особняка, в спальню, убранную цветами, усыпанную лепестками белых роз, — Арно все не отпускало чувство, как будто на этот раз он делает все правильно, как будто исправляет былые — чужие ли, свои ли? — ошибки; как будто судьба дала ему новый шанс, возможность прожить жизнь иначе. Тогда, у алтаря, поймав ненароком взгляд Алонсо, Арно понял вдруг, что и тот — вспомнил: тоже видел тот темный храм, то их первое, давнее венчание. Общая тайна, совместная память о неслучившемся — случившемся, но не с ними, не сейчас: должно быть, с теми Алонсо, Арно и Раймондой, героями хроник, мемуаров и писем из семейных архивов, — сплотила для Арно их триумвират, отделяя от прочих людей. Как будто им предназначено было держаться вместе, как будто судьба соединила их неразрывно: Алонсо, Раймонда, Арно; Арно, Раймонда, Алонсо. Но яркие, сюжетные видения были редки: чаще всего Арно видел темноту — падал в нее, или она вдруг накрывала его сверху, как душное одеяло, или просто висела перед глазами непроглядным туманом. У Раймонды такого не бывало, и у Алонсо, наверное, тоже. Вот и сейчас Арно снова падал, валился в эту темную бездну, стремительно летел вниз и знал, что у полета не будет конца. — Нам нужно разойтись, — сказала Раймонда. — Пойми, я… иначе совсем не смогу. Прости меня, Арно, прошу: я… Получив отпуск, он, не заглянув в имение, примчался сразу в столицу: пока стоял на границе, получал телеграммы одна тревожнее другой — Алонсо ранен, Раймонда тяжело больна — и, как бы ни старался, никак не мог вырваться к ним. Теперь же война как будто поутихла: гайифцы, занятые мятежными колониями, связанные неудачами в Багряных Землях, сначала ослабили напор на северном фронте, а потом, когда повстанцы вдруг взяли верх, вырвали себе свободу, и Гайифа, лишившись огромных территорий, официально капитулировала и подписала с новорожденной республикой мирный договор, им стало уже совсем не до Талига. В ставке рассчитывали, что гайифцы не рискнут пока возобновлять боевые действия — может быть, вообще запросят переговоров, — так что Арно отпустили на время домой довольно легко. И Раймонда, и Алонсо успели поправиться, и Арно мог уже не волноваться за них. Встреча вышла прохладной. Раймонда спустилась в гостиную и, не успел он повесить фуражку, расстегнуть ремни, скинуть китель — поехал как был, в полевой форме, не переодевшись хотя бы в парадную, — порывисто обняла его, привлекла к себе, а потом, отстранившись, поцеловала — в щеку: как близкого, очень любимого друга, как брата; но без желания, без страсти. И ночевали они порознь: она сослалась на то, что не совсем оправилась, чувствует себя слабой, а он — утомился с дороги; с утра же, когда они снова столкнулись в гостиной, она сказала, что должна с ним серьезно поговорить. Тогда, вчера вечером, он не заметил — скользнул взглядом и не обратил внимания, — а сегодня разглядел, что в углу стоят ее вещи: собранные, уложенные, аккуратно перевязанные бечевками чемоданы, два пузатых саквояжа, дорожный несессер; грудой свалены шляпные коробки, поверх брошено зимнее манто в чехле. Она сидела перед ним в кресле — напротив него, отгородившись журнальным столиком, — такая же стройная, высокая, прекрасная, какой была, когда он встретил ее впервые; слишком худая, еще бледная после болезни, усталая, измученная, волосы острижены по-мальчишески коротко: должно быть, не сумели расчесать ее чудесные косы, пришлось обрезать. Она мяла в пальцах папироску, не зажигая, не вставляя в мундштук, и говорила о том, что должна уйти — что больше не любит Арно: нет, очень любит как человека, как лучшего друга, уважает, ценит как отца ее сына, благодарна ему, и не хотела бы ссориться, и рада была бы сохранить их теплые отношения, но — не любит как жена мужа, как женщина — мужчину, а любит — другого. Другого… Они познакомились в Алате, где у ее матери было имение: на водах, на курорте, в теплый весенний день. Она жила то там, то в Надоре: родители подолгу проводили время раздельно, не в ссоре, но давая друг другу передышку; Раймонда ездила обычно с матерью, и Алат с его сочными красками шел ей куда больше сурового, холодного Надора. Арно явился на курорт потому, что там в это время собиралась самая веселая компания молодых бездельников — о, ни сам он, ни Алонсо, который должен был присоединиться чуть позже, конечно, не бездельничали, а исправно служили в армии (проводили в полку и на учениях, сколько положено: большая война тогда еще не началась, но ее уже ожидали). Раймонда с матерью жили в роскошном отеле, где останавливались обычно дворянские семьи: в Надоре были упразднены титулы, но в Алате сохранялись, и ее мать происходила из знатного рода — отец же просто был достаточно богат и имел достаточно политического влияния. Они то и дело оказывались рядом: то за соседними столиками в ресторане, то на теннисном корте: она играла с подружкой, он — с приятелем (Алонсо пока не приехал); наконец у них нашлись общие знакомые, которые их друг другу представили, и как-то так сложилось само собой, что уже через пару недель Арно спросил, не согласится ли прекрасная Раймонда стать молодой графиней Савиньяк. Конечно, формально он носил титул графа Лэкдеми — наследника Савиньяков, — и она стала бы графиней Лэкдеми, но за последние сто лет все так перемешалось, что почти никто не вспоминал об этом втором титуле, и сыновья графа Савиньяка тоже теперь неофициально именовались графами Савиньяками. К моменту же, когда приехал Алонсо, помолвка уже была делом решенным. Алонсо… ну конечно. — Это ведь Алонсо, да? — спросил Арно. — Алонсо? Раймонда посмотрела ему прямо в глаза и, не отводя взгляда, кивнула: да. Алонсо… наверное, стоило ожидать — если судьба так тесно связала их троих, если так плотно переплела их судьбы… — Это же… из-за наших снов? Ты видела его там — видела его и себя, правда? Но… Рами, — так сокращали ее имя в Алате, и Раймонде нравилось, когда он так ее называл, — Рами, видения ведь не определяют нашу жизнь, не предрешают судьбу! Это просто прошлое — если та, древняя Раймонда вышла замуж за маршала Алву, это не значит, что и ты должна повторять ее путь. Раймонда покачала головой: — Нет, не из-за снов: глупости. Если бы были только сны — я бы, конечно, не стала… Они ведь даже остались перед ним невинны — насколько невинной может быть женщина, побывавшая замужем, родившая сына; они повели себя с ним достойно, были с ним честны: Раймонда не изменила, у них не было даже мысли об этом — она была готова смириться, если Арно не пожелает дать ей развод, только просила хотя бы разъехаться, не жить под одной крышей. Конечно, он ее отпустил: жестоко было бы мучить и себя, и ее. Они договорились, что она снимет номер в гостинице; потом, если нужно, может перебраться в госпиталь, все равно ведь дни и ночи проводит там; процедуру развода же решили доверить адвокатам. Ему предстоял еще разговор с Алонсо. Они встретились в баре на набережной Данара — неподалеку от того кафе, где когда-то давно начали и не закончили обсуждать их видения. Арно взял себе касеры безо льда, Алонсо заказал содовую: ему пока еще запрещали спиртное. Он выглядел не таким больным и изможденным, как боялся Арно: пусть бледный, пусть тоже, как Раймонда, страшно похудел, пусть носил теперь очки — с круглыми маленькими стеклами, которые на удивление шли к его лицу; пусть ходил пока с тростью — но и правда был почти в порядке: Арно, ожидавший, что ему будет невыносимо горько смотреть на Алонсо, на деле ощутил облегчение от того, что видит его живым. Алонсо отставил трость, сел, приподнял очки, знакомым жестом потер переносицу, грустно улыбнулся, поболтал в руке стакан с содовой. — Манон Арли уезжает в Алат, слышал? — невпопад спросил Арно: афиши с ее портретом («Спешите! Последние вечера! Прощальные выступления непревзойденной Манон!») облепляли тумбу, которую хорошо было видно из окна бара. — Что же, ей там предложили удачный контракт? Алонсо пожал плечами. — Ведь открыли новую ветку железной дороги: теперь все ездят в Алат. Арно, послушай… — Не надо, — Арно выставил вперед ладонь; глотнул касеры, поморщился и сделал еще глоток. — Не сразу. Притворимся, как будто ничего не стряслось — как будто мы встретились после долгой разлуки. Ну, как ты, что нового в штабе? Тебя ведь не отправляют в отставку? Позже, когда они, подведя все же беседу к Раймонде (еще три доверху полных стопки касеры и одна опустошенная наполовину), сумели преодолеть и этот перевал, а потом поговорили еще о разной ерунде — как будто, стоило им проговорить самое сложное вслух, напряжение рассеялось, и они снова сделались из соперников друзьями (на самом деле, оба словно знали всегда, что никогда и не были, и не будут соперниками), Алонсо спросил: — А ты? Вернешься в полк, когда отпуск закончится? — Попрошу перевести меня в колониальный корпус, наверное, — сказал Арно. — Знаешь ведь: в Бирюзовых Землях, похоже, скоро станет неспокойно. Поеду туда. Алонсо протянул руку через стол и положил поверх его ладони.