Линия «Надор — Кадана». Принц Генрих Оллар

Факел нещадно чадил. Языки пламени метались, выхватывая из полумрака то угол шпалеры, то неровный стык плит на полу, то руку с зажатым кинжалом, то украшенную россыпью мелких алмазов пряжку, то расшитую перевязь, то край плаща, камзола, воротника, то половину лица, то все лицо анфас — одно, другое, третье, с усами, с тонкой бородкой, с мясистым носом. По потолку и стенам плясали длинные тени, вовлекая в призрачный танец фигуры на гобеленах: рыцаря, даму, пажа, собачку, — отчего казалось, что те двигаются и, оживая, вот-вот сойдут с полотна. Змеился по краю цветочный узор — переплетение вытканных стеблей, листьев, бутонов, — и тоже словно извивался в танце, качался, шел волной. Генрих закашлялся, вытер платком заслезившиеся от копоти глаза и обвел взглядом свой маленький отряд: они собрались в узком коридоре — без окон, почти без света, — ведущем от личных покоев к камерной приемной, именно потому, что здесь редко бывали люди — слуги ходили другими путями, придворные и гости не любили тесноты, — а шпалеры, украшавшие стены, не пропускали звуков. Недалеко отсюда было и до тронного зала, и до королевских опочивален, так что Генрих, излазивший в детстве все ходы и переходы дворца, сразу вспомнил об этом укромном местечке. — Итак, — начал Генрих, прочистив горло. — Действуем быстро, на счету каждая минута: Ворон в отъезде, но мы понимаем, что он может вернуться в любой момент. Вы помните, кто и что должен делать? Давайте повторим. Избавиться от стражи у покоев короля, поставить верных нам гвардейцев, — начал перечислять он: посмотрел в глаза тому, кто стоял ближе всех, дождался кивка и продолжил: — То же — у комнат королевы; успокоить ее и дам, чтобы не подняли шума; то же — у принца, проследить за няньками. Дальше: дворцовая канцелярия, забрать государственную печать — вечером секретарей там не будет; взять шкатулку, не открывая: слепок с ключа от нее у нас есть. Наконец, тронный зал: я буду там… Все готовы? Отлично! План был изящным и простым: объявить, что его величество Карл тяжело болен — тот и правда слег уже давно, и поговаривали, что ему осталось недолго; что не способен сам управлять страной и поэтому нуждается в регенте; наследник же еще слишком мал, а государственные мужи всем хороши — достойнейшие, умнейшие люди, — вот только не связаны с монархом узами близкого родства; так что его величество попросил брата — вот и документ, заверенный печатью, — занять на время трон: побыть, так сказать, местоблюстителем… А там, глядишь, Карл умрет, наследник и королева — ребенок и женщина — не сумеют сказать и слова против, и Генрих займет престол по праву: пусть формально в роли регента, пока мальчик не повзрослеет, но может случиться разное… *** Ну бред же! Бред! Сущая ерунда, бессмыслица! Ну и привидится же! Какой заговор, какой переворот, какое регентство? Карл, слава Создателю, здоров, бодр и в своем уме; Карл-младший, малыш, тоже в полном порядке; а сам Генрих-то приехал в Талиг по частному делу, как частное лицо — на обычном поезде, в вагоне первого класса, а вовсе не в каком-нибудь пломбированном, дипломатическом. И уж точно он не собирается заниматься политикой — нет, спасибо, политики и переворотов ему хватило до конца жизни! Не иначе как Генрих задремал, вот ему и приснилось — не иначе как комната навеяла видения о прошлом: дворец столько раз перестраивался, комнаты меняли назначение и убранство, покои переезжали из крыла в крыло, залы делились перегородками на кабинеты размером поменьше, стены сносились — в общем, Генрих бы не удивился, если бы Камерная гостиная, где они с Маргаритой сидели сейчас, ожидая, пока Карл освободится, раньше как раз была тем самым коридором, где еще в прошлом Круге заговорщики создавали свой неудачный план захвата власти. Генрих покосился на супругу: она сидела, поджав губы, сложив руки на груди, и смотрела прямо перед собой. Яркий свет люстры, преломляясь в сотне хрустальных подвесок, очерчивал ее точеный профиль, делая лицо более взрослым, суровым, усталым. Дворец почти весь уже освещался электричеством, лишь кое-где, в дальних покоях, сохранялись газовые лампы: неверное пламя факелов, тусклые огоньки свечей, жар и духота от канделябров, сумрак по углам, копоть на стенах — все давно ушло в прошлое. Генрих, наверное, дурно учился, оттого и знал так мало о прошлом, не любил историю и не желал в ней разбираться — огорчал только менторов, которые вечно ставили ему братьев в пример: а вот его высочество кронпринц Карл, а как же их высочества Октавий и Георг… Может, не очень-то старался из-за природной лени, а может, оттого, что знал: все равно не будет служить Талигу, нечего себя утруждать — его, самого младшего, толком и не готовили ни к престолу, ни к военной, ни к гражданской стезе: он был с детства помолвлен с каданской принцессой, и уже в те далекие годы ходили разговоры, что король Каданы собирается объявить старшую дочь — наследницей. Так или иначе, история ему не давалась, и он никак не мог взять в толк, почему же тогда — четыреста лет назад (запомнил только потому, что и там были братья Карл и Генрих: и вытащил же отец из закромов его имя, давно ведь не давали в семье!) — так вышло, что принц-консорт Каданы оказался ставленником Гайифы, а устроить переворот и захватить власть решил в Талиге. Как он вообще очутился в тот год в Олларии? Что же, мало дел было рядом с женой? — Ну что там? — недовольно спросила его собственная жена. — Что ты суетишься, Генри? Нет, я никак не могу поверить, что Карл заставляет нас ждать! И мы сидим в этой его приемной, буквально под дверью, как просители, как какие-то бедные родственники! — Это не приемная, а гостиная, — сказал Генрих. — Камерная гостиная: для родных, близких друзей — здесь не бывает просителей со стороны. Карл здесь встречается с семьей — естественно, не с теми, кто живет во дворце: ну вот, например, приезжает Октавий с женой и детьми, и они точно так же коротают тут время. Ну, он же король: конечно, он занят. — Я тоже королева! — отрезала Маргарита. — Нас положено принимать в тронном зале! — Больше не королева. Ты же сама подписала отречение, помнишь? Мы частные лица: господин и госпожа Генрих и Маргарита Каданские. — Гражданин и гражданка! — Маргарита вздернула подбородок и отвернулась, а Генрих, вздохнув, потянулся за бокалом: чтобы скрасить ожидание, им принесли и закусок — малюсенькие бутерброды на шпажках, какие стали теперь модны в свете; и паштет в корзиночках из теста, и ассорти сыров, которыми так гордилась провинция Эпинэ, — и вина, и шаддийник на двоих, и сластей; и предложили, на самом деле, сначала отдохнуть с дороги — уже подготовили для них покои, — а встретиться с Карлом завтра: увидеться сначала за семейным завтраком, потом поговорить основательно уже днем, в часы отдыха — найти в плотном расписании короля лазейку оказалось непросто. Но Маргарита потребовала аудиенции немедленно, и вот они ждали, когда Карл закончит совещаться с министрами, или принимать поставщиков двора, или обсуждать очередные реформы. Нет, конечно, сейчас король уже не управлял страной сам: давно миновали времена абсолютной власти — но Карл все равно старался, как он говорил, участвовать в жизни государства. Сколько Генрих себя помнил, брат всегда был таким: деловитым, серьезным, строгим; высокий, подтянутый, он вечно куда-то спешил, читал, писал, сочинял речи, изучал документы, перелистывая бумаги одна за другой, внимательно проглядывая, ставил на каждой размашистую подпись, на ходу жал людям руки, хлопал кого-то по плечу, выслушивал, советовал, приказывал, давал обещания — в общем, руководил. Генрих же в юные годы то валялся на диване с книжкой — томиком стихов или бульварным романчиком, — то играл в крикет, то шатался по кабакам, то, увлекшись оперной дивой, просиживал вечера в театре, дежурил у ее гримерки, бросал к ее ногам охапки цветов; то, получив отказ, утешался в кабаре, то уезжал кутить в Алат, проигрывал в казино половину месячного содержания; то, получив от отца нагоняй, становился на время смирен, посещал светские салоны, слушал завывания модных поэтов, то прятался от общества в Тарнике, скакал по лесам, охотился в одиночестве; то завивал по-особенному кудри, изобретал вместе с личным портным новый покрой сюртука и оказывался вдруг законодателем мод — а потом наконец женился и уехал в Кадану. Чем обыкновенно занят принц-консорт? Тем же, чем в обычных странах, где правит король-мужчина, занимается королева: нужно сидеть на всевозможных приемах и советах рядом с супругом (супругой), а в остальное время — вежливо улыбаться, оказывать протекцию просителям, поддерживать общественные начинания, поощрять добрые дела, а в первую очередь, конечно, — обеспечить короне наследников. С последним Генрих, увы, так и не справился, а вот другие обязанности выполнял добросовестно: общественные-то дела, злосчастная эта благотворительность-то, и довели их всех до беды. А может, и не был Генрих так уж виноват — может, просто случилось злополучное совпадение, неудачно сложились обстоятельства. Началось с того, что Генрих — как он корил себя потом за это решение, сколько раз переигрывал потом в мыслях: сказал иначе пару фраз, обратил внимание на другую деталь, и вот судьба уже вильнула в сторону, и вот ошибок удалось избежать, — итак, началось с того, что Генрих озаботился положением беднейших подданных ее величества Маргариты: нет, не попрошаек, не бродяг, а тех, кто зарабатывал на жизнь честным трудом. Его идеи охотно поддержал Союз промышленников Каданы — о, эту формулировку: «охотно поддержал» — позже увековечили в манифесте, но Генрих-то знал, как долго ему пришлось убеждать фабрикантов раскошелиться: посудите сами, господа, ведь сытый, здоровый, счастливый, отдохнувший рабочий принесет и вам, и стране куда больше пользы, чем нищий, полуголодный, полумертвый от холода и усталости; если получилось во Флавионе, почему бы не попробовать и у нас? И действительно, явились больницы при фабриках, и школы, и клубы, и синематографы, и заводские и сельские библиотеки, и кредитные кассы с низким процентом — и все действительно до поры до времени шло прекрасно — и Генрих был очень горд собой, — пока на очередных выборах в парламент большинство вдруг не досталось рабочей партии, взявшейся как из ниоткуда. Она стремительно, буквально за год, набрала силу и сумела привлечь к себе умы: промышленники рвали и метали, а Генрих — не без оснований — подозревал, что больша́я часть денег из их карманов, выделенных на школы и больницы, как раз и осела в партийной кассе у «мечтателей» — так мгновенно прозвали новую партию за их завиральные идеи о счастливом, свободном будущем. Вскоре, правда, ему стало не до того: сначала в парламенте обсуждались разнообразные умозрительные проекты законов, которые сводили роль монарха почти до нуля, потом новый канцлер на каждом заседании начал заводить речь о том, что королевская власть в Кадане вовсе не нужна — устарела, пережиток прошлого, атавизм, — и это расстраивало и смущало Маргариту и беспокоило Генриха, но они все надеялись, что обойдется, пока однажды вечером к ним в покои, практически в супружескую спальню, не вошел (не постучавшись!) отряд гвардейцев, вооруженных не по форме — винтовками со штыками, а за ними канцлер и три министра из его кабинета. Нет, с ними неплохо обращались: дворец вынудили оставить, но поселили во флигеле особняка неподалеку; сторожили ненавязчиво («нет, вы не под арестом, конечно — это для вашей же безопасности»), не врывались больше в комнаты по ночам. Когда же Маргарита подписала отречение, то позволили им собрать вещи, деньги, украшения, даже взять с собой горничную и отконвоировали на вокзал, к поезду, в котором для них, оказывается, уже был выкуплен целый вагон первого класса: поезд шел из Хёгреде в Олларию по новому пути через Надор, так удачно открытому несколько месяцев назад. Может, и странный сон-то ему навеяла вовсе не комната — нет, призраки в Ружском дворце не водятся, что бы ни говорили легенды, — а так просто преломились его воспоминания о неурядицах последних недель: заговор, переворот, гвардейцы — все к одному. — Знаешь, все-таки, наверное, не просто господин и госпожа: принц Генрих Оллар и принцесса Маргарита, — заметил Генрих, придвигая жене бокал и наливая вино во второй. — Мой-то титул никуда не делся... Марго, ну что ты, право: все уладится, гляди — мы ведь сумели спастись, и средств у нас достаточно: есть ведь и мои доходы, не будем же мы проматывать твои драгоценности. — Из милости жить приживалами у твоего братца! Что за доходы — от земель, которые принадлежат не лично тебе, а титулу, — или вообще содержание из казны? От широты душевной выделят нам именьице или квартирку? Нет уж, спасибо! — Ну что ты… Не обязательно оставаться в Талиге, — Генрих огляделся: отвлечь расстроенную жену книгой, газетой — в гостиной была своя маленькая библиотека, пара шкафов с поэзией, классическими романами, для искушенных умов — философскими трудами древних; в углу на этажерке стопкой были сложены дамские журналы, а недавно завели и радио, и сейчас оно тихонько наигрывало алатский мотив. — Поедем, например, в тот же Алат, — он повертел рычажок, чтобы сделать музыку громче. — Помнишь, как в наше свадебное путешествие? Поселимся там… говорят, туда теперь перебирается вся богема, не заскучаем: видела, кстати, на вокзале афиши — даже Манон Арли вроде бы переходит в алатский театр? — Опять твои певички! — взорвалась Маргарита. — Генри, еще одно слово — попробуй только посмотреть в ее сторону! — клянусь, я просто с тобой разведусь, теперь-то уж можно! Генрих, опомнившись, что сказал лишнего, начал было изобретать извинения (неприятно, что снова скандал — но зато хорошо ведь, что супруга отмерла, стряхнула оцепенение: а значит, приходит в себя), но тут дверь отворилась, и со словами: «Генрих, не шуми!» — в гостиную вошел король Карл — широким шагом, улыбаясь по-дружески открыто, — и Генрих, проглотив отповедь (шумел-то не он, даже слегка обидно: как будто он опять нашкодивший мальчишка) — наконец-то почувствовал себя дома.