Вне линий. Эпилог. Манон Арли

Затихли последние аккорды — оркестр продолжал потихоньку играть, когда номер уже закончился, — отгрохотали аплодисменты, опустились, всколыхнувшись волной, тяжелые складки занавеса (отсекая уже раскрытую постель от сумрачной, пропитанной ароматами духов, роскошно обставленной комнаты, упал бархатный балдахин), рассыпался по авансцене брошенный кем-то запоздалый букет, и Манон наконец-то сумела — откланявшись, выслушав овации, громогласные «Браво!» и вопли восторга, послав в зал сотню воздушных поцелуев, пообещав непременно вернуться назавтра, а может быть, даже выступить на бис в конце вечера, приняв неисчислимое количество живых цветов в корзинах, перевитых лентами, с записочками и визитными карточками, и фруктов, и коробок конфет, — сумела удалиться за кулисы и скрыться в своей гримерке. Здесь, вдали от шума сцены, она избавилась от сценического наряда — длинные цветастые юбки в бесконечных оборках, расшитый блестками и золотом корсаж, завитой, украшенный перьями шиньон, три ряда жемчужных бус. Манон, переехав в Алат по приглашению Балинта Мекчеи, приготовила пять новых номеров, из них три — в народном стиле: на алатскую музыку, с элементами деревенского танца. Устроившись перед зеркалом, она старательно смыла грим (сидя за туалетным столиком в легкой, откровенной, спадающей с одного плеча, почти непристойной сорочке, запустила палец в баночку с румянами), а потом переоделась в простое платье по моде: ничего лишнего, узкая юбка, лаконичный крой, невыразительно-кремовый цвет. Гримерка эта, конечно, принадлежала ей одной: тут хранились ее наряды, сюда ей приносили цветы, а за дверью непременно дежурили бы воздыхатели, если бы Балинт не поставил у черного хода сурового и неподкупного швейцара, который не пускал к актрисам тех, кого они не желали видеть. Манон без особой нежности вспоминала те дни, когда вынуждена была делить гримерку с десятком таких же, как она, молоденьких танцовщиц столичного кабаре, и места вечно не хватало, и они вечно толкались и ссорились, а увивавшиеся за ними юнцы то и дело норовили прорваться внутрь, с шумом, со смехом рухнуть в единственное кресло, приобнять девицу за талию, усадить себе на колени (приобнимая, потихоньку опускал вниз расшнурованный вырез сорочки, оголяя плечо, нашептывая на ухо старомодные комплименты… да что это, да откуда? Ведь не было такого!). Потом ее заметили, она перешла в театр, появилась и своя гримерка, и горничная, и поклонники остепенились; и вот, когда Балинт предложил ей место у себя в Алате, Манон еще поначалу раздумывала, советовалась с антрепренером, перебирала варианты, сама просчитывала, не прогадает ли — наконец согласилась и оказалась права: условия здесь были куда лучше, чем в Олларии, а заведение Балинта, даром что на деле было форменным варьете — хоть и называлось театром, — гремело на весь Алат. Обогнув сцену сзади и пройдя, неслышно ступая, по скрытому от посетителей коридору, Манон оказалась у дверей в зал: на сцене наигрывал веселенькую мелодию, развлекая публику между танцевальными и песенными номерами, йернийский квартет; зрители потягивали вино и, ожидая следующего выступления, разговаривали. Манон еще в Олларии научилась слушать и слышать: ходить между столиками, от кучки к кучке, неузнанной — без блесток, перьев, пены оборок, без кричащего макияжа она превращалась в обычную, мало чем примечательную посетительницу театра. Публика здесь была разношерстной, и разговоры велись любопытные: в Алат сейчас приезжали не только светские бездельники, любители курортной жизни, но и всевозможные военные — отставные и в отпусках, — и политики, и финансисты, и высшая знать. У самой сцены, за столиком в тени, Манон заметила принца Генриха — тот был, как всегда, один; у ног его стояла огромная корзина чайных роз — вторую такую же он преподнес ей в начале выступления. Вот этому не стоило попадаться на глаза: взявшись осаждать ее пару недель назад, тот успел изучить до мельчайших деталей ее манеры, походку, черты лица, так что сейчас легко бы разгадал ее маскарад. Балинт же не только не возражал — если актрисе хочется поиграть в инкогнито, вызнать новости, собрать сплетни, то зачем же ей запрещать, — но, по сути, сам ее направлял: своей рукой вписал отдельный пункт об этом на последнюю — тайную — страницу ее контракта. — В Гайифе? Да что в Гайифе? — говорил двум дамам военный в песочного цвета форме, без погон, судя по акценту — коренной алатец. — Нет, ну слушайте, колонии им уже не вернуть: все, баста! Ну как же, знаю: своими глазами видел, сам там был! — А разве у Алата не нейтралитет? — спросила одна из его спутниц — дама в красном боа, которое в полумраке зала казалось багровым, а на свету было бы, наверное, ярко-алым. — Никогда не думала, что вам можно с кем-то воевать. — Страна не воюет, — с хохотком ответил алатец. — Но никто не запрещает, например, записаться в иностранный легион. Ну и специалисты высокого класса, сударыни, всегда нужны — никогда не будут лишними. Нет, вы же не думаете, что я — ха-ха — сам ползал там по болотам, копался в песке, карабкался по горам? Ну, нет, конечно: в штабе, при штабе. Я же не какой-нибудь вам Луис Алва, мне это не нужно. Работаю, — он постучал себя пальцем по макушке, — головой. А я, кстати, уже рассказывал, как мы подписывали мир? Ну, тот договор, в котором Гайифа отказалась от притязаний на колонии и даровала, так сказать, им свободу? Неужели нет? О, это та еще история! — он подкрутил ус и, усевшись поудобнее, принялся рассказывать с таким видом, как будто сам и выдумал, и заключил этот мир: — Итак, дело происходило в городке — нет, скорее даже в деревне — буквально посреди степей: сущее, скажу вам, захолустье — и выбрали его только потому, что он находился на полпути между гайифской столицей на побережье и штабом повстанцев в горах. Думаю, правда, теперь-то столицу новой республики устроят на старом месте: что там, в этих горах — неудобно. Итак, прибыли мы на автомобилях, конечно. Представьте себе картину: жара, солнце палит, пыль, грязь, на краю дороги женщины варят еду — суп или кашу, знаете: мешанину из зерна с фруктами, — в огромных котлах; тут же разливают по тарелкам; другие ходят мимо, носят на голове тазы, кувшины, корзины, не обращают на нас никакого внимания; тут же играют дети — подбегают, тянут за рукав, вопят: «Сударь, сударь, велы, велы!» — выпрашивают денег; и посреди этого великолепия стоит особнячок — как называют, в колониальном стиле: колонны, портик, фронтон, выкрашен в розовый, весь чистый, опрятный, уютный; у дверей двое с карабинами. Заходим внутрь — все выскоблено, вылизано до белизны: и неудивительно, там ведь нанять женщину для услуг — уборки, стирки — на месяц стоит не больше, чем выпить чашечку шадди; а если добавить к этому кухарку, то цена доберется примерно до бокала игристого, — военный покачал в руке свой бокал. — Так о чем я? Да, заходим, там уже сидят по двум сторонам стола: наши — то есть повстанческие — генералы: в полевой форме, при оружии, чуть ли не с револьверами в руках; и гайифцы — разряженные в пух и прах, только что не во фраках. А дальше… ну а дальше, мои дорогие, совсем неинтересно: подписали мир, и вот я вернулся к вам — что мне там еще делать? А вот Алву — того упросили остаться: похоже, сами управлять страной господа генералы совсем не умеют — без него не справятся; да и восстанавливать страну придется почти из руин… — Так что же, герцог Алва не приедет даже на свадьбу сына? — ахнула вторая дама, в желтой накидке. — Ну, вот этого я не знаю, — протянул военный, и разговор свернул на общих знакомых и родных. — …представляете, женится — определенно уже женится, точно, даже дата известна, — говорили тем временем за соседним столиком — там, где расположилась компания кумушек средних лет: Манон приятно было знать, что и таким добропорядочным дамам не чужды ее выступления (эта женщина, Манон Арли, распутница, еретичка, позор для столицы… да откуда снова, чьи же мысли она слышит?). — И на ком! Не на девице: даже не на вдове — на разведенной! Какой скандал, какой удар по репутации! Что они там вообще себе воображают в этой своей Кэналлоа? Наследник герцога! Практически принц! Просто кошмар… дикари… — Ах, моя милая, сейчас, в наше время, это уже ничего не значит, — рассмеялась вторая дама. — В правящих семьях разводы, так посмотреть, скоро вообще станут в порядке вещей. Вон, далеко ходить не надо, — она ткнула большим пальцем в сторону сцены, и ее подружки в унисон закивали, а одна, сидевшая к сцене ближе всех, спрятала улыбку в чашечке с тизаном. — Ее величество уже публично объявила о разводе — а его высочеству хоть бы что: и является сюда, как на службу, каждый вечер, и заказывает цветы корзинами, то розы, то пионы, то недавно скупил пол-оранжереи орхидей… — Ее величество сейчас в изгнании, — поправила третья. — Едва ли вернется на трон — а маркиз Алвасете когда-то ведь станет соберано Кэналлоа. — Ну, знаете: сегодня в изгнании — а завтра подданные одумались и призвали ее назад… — вставила первая. — Ах, я совершенно, совершенно ничего не понимаю в политике! — замахала руками вторая. — Посмотрите лучше, мои дорогие, как стойко держится милая Манон: ни слова, ни жеста, ни единого слуха — достойнейшая женщина, исключительной порядочности; и чудесный, чудесный талант!.. Спеша скрыться в тени, Манон отступила назад. За столиком чуть поодаль сидела богемная компания, которая была так увлечена беседой и друг другом, что, казалось, совсем не обращала внимания на представление: поэты, художники, драматические актеры точно так же являлись в варьете Балинта, чтобы поперемывать косточки знакомым и незнакомым, но устраивались всегда в конце зала и, особенно не глядя на сцену, весь вечер в голос болтали. — Не понимаю, что в этом такого, — говорила томным голосом бледная девица с густо подведенными глазами, поднося к губам мундштук. — Почему не пожить втроем? Видно ведь: люди предназначены друг другу судьбой — оба любят одну, она сама любит обоих, да и они оба между собой… Узы брака, освященные церковью, для свободных умов давно ничего не значат… — Это для нас с вами ничего не значат, — усмехнулся высокий, худощавый молодой человек в пальто и несвежем шарфе, дважды обмотанном вокруг шеи — тот был таким длинным, что его концы спускались до пола. — Мы, люди искусства, понимаем, что такое высшая любовь — а те, кого называют знатью, до сих пор скованы условностями света. — Пусть так… Но все же: для чего уезжать так далеко, что это за бегство на фронт, за море, на другой континент — как будто форма изощренного самоубийства? — Да я ведь уже объяснял! — стукнул кулаками о стол третий спутник — коренастый мужчина, тоже в пальто, но добротно сшитом: по виду — литературный или театральный критик. — Дело вовсе не в несчастной любви, все это ваши романтические бредни! Бирюзовые Земли заполыхали вслед за Багряными — колонии одна за другой требуют свободы, а Новая Акона уже объявила себя республикой! Положение Талига отчаянное — с одной стороны наступает Дриксен, с другой Гайифа, а теперь добавились еще и заморские территории. Само собой, туда перебрасывают опытных военных: вот так, а не «ах, бедный Арно, трагический герой современности», — передразнил он. («Арно, зовите меня просто Арно, дорогая Манон, к чему эти церемонии». — «Алонсо, просто Алонсо, обойдемся без титулов!» — и опять: почему? Эти двое, два главных героя сегодняшних светских сплетен, никогда не были ей представлены — если и посещали ее выступления, то только как простые зрители). — …и будет воспитывать ее ребенка! — перекрыло общий гул восклицание. В ответ рассмеялись: — По Каракису? — Нет, нет, по-человечески… — остаток фразы потонул в шуме аплодисментов: квартет закончил играть, и его провожали со сцены — не так бурно, как Манон, но вполне доброжелательно. — С Дриксен заключили мир, невыгодный для обеих сторон, — раздавалось из-за столика по соседству с богемным, где собрался еще один политический кружок: там, с головой уйдя в спор, тоже не слушали музыкантов, пропустили и окончание прошлого номера, и начало следующего — не сбил серьезного настроя даже громогласный возглас конферансье: «Спешите видеть! Впервые в нашем театре — неподражаемый, уникальный ансамбль народной музыки — из Кагеты! Встречайте!» Говорил то ли военный — похоже, отставной, определенно из Талига, — то ли штатский — политик или бюрократ: ронял слова отрывисто, скучным, казенным голосом, как будто читал доклад: — На гайифском фронте изменений нет. Точнее, есть в худшую сторону: ожидали, что, потерпев неудачу в Золотых Берегах, Гайифа отступится и займется внутренними делами, но просчитались — они бросили все силы на границу с Талигом, так что эта война наверняка затянется еще на несколько лет. Если, конечно, неучтенный фактор в виде каданских сил не переломит ситуацию… Пятеро кагетцев, одетых в нарочито вычурные костюмы, настроили инструменты, и полилась бодрая плясовая музыка — Манон пришло на ум, что им не хватает танцовщиков — танцовщиц; и перед глазами сами собой возникли образы движений: здесь поворот, изогнуться (изящно склонившись, выгнув спину, поставив одну ногу на пуфик, медленно снимает шелковый чулок…), поклониться, прыжок, антраша: не обсудить ли с Балинтом, не предложить ли дополнить номер? — Бедняги, — сочувственно сказала еще одна дама, указывая веером на сцену. — Пришлось ведь, наверное, бежать: кошмар, кто бы мог подумать, что в Кагете разгорится такой пожар. — А все Кадана, — поддакнула вторая. — В газетах писали: пламя первым наверняка перекинется в Гаунау, но, вот странно, получилось, что Кагета приняла удар, а о Гаунау… не слышали? Я вот не слышала, — она развела руками. — Дикие нравы, горячая кровь, — снисходительно объяснил их спутник. — Они там резали друг дружку столетиями: то кланы этих, как их, казаронов что-нибудь не поделят, то чей-то прадед убил чьего-то еще прапрадеда — и пожалуйста, вековая вражда, кровная месть. Рабочее движение? Ха, не смешите меня! — Неудивительно, что Надор решил отмежеваться от Каданы и вернуться в Талиг, кому приятно такое соседство… — …о, кстати, а тот надорец, — уловив слово, подхватили мысль за столиком через два от этого, — вы его уже не застали? Как жаль! Очень примечательная личность! Мы все здесь ему так благодарны: этот его проект, эти его железнодорожные тоннели — поглядите, как расцвел теперь Алат, когда из Талига появился к нам прямой быстрый путь. А сам — милейший, милейший человек: по всему видно, порядочный, примерный семьянин, и серьезный — иногда до забавности. Представляете, ему ведь предложили контракт в Багряных Землях — в Золотых Берегах, — так он все выяснял: не военные ли дела, не нарушит ли он принципов — мол, в Надоре нейтралитет, он не имеет права… А власти Золотых Берегов — Свободных Берегов, как они себя называют, — говорят, в безнадежном положении: все разрушено, поезда почти не ходят, горы трясет, то обвал, то оползень. Уж не знаю, сколько они ему посулили, но он в конце концов согласился. А еще… постойте, да это ведь Манон! Манон Арли! Сударыня, какая честь! Выпейте с нами — красного, белого, игристого? Манон, натянув самую обворожительную из улыбок, начала было прикидывать, как же ей улизнуть — сказать ли, что они обознались, приняли ее за актрису, и ей очень, конечно, лестно, но увы, нет; или признаться, что да, она, но сослаться на срочные дела; или… — но тут ее спас Балинт. Вынырнув из полумрака — следил за ней или случайно оказался рядом? — он крепко ухватил ее под локоть и, отсалютовав зрителям бокалом, заявил: — Госпожа Арли пока никак не может к вам присоединиться, друзья: у нее выступление. Ступайте, моя милая, переодевайтесь: следующий выход — ваш. Господа, минуточку внимания, — он возвысил голос так, чтобы его было слышно повсюду в зале. — Всего через четверть часа на бис для вас станцует непревзойденная Манон Арли!