Глава 18

Глава 18: Из огня Королевская Гавань 300 з.э. Тирион. Тирион редко видел отца расстроенным — и уж точно не настолько, разве что после смерти матери. Причиной печали Серсеи была не любовь к Джоффри, а сама утрата, падение и смерть сына. С тех пор как их с сестрой отправили в Королевскую Гавань вместе с Мирцеллой и Джоффри, отец прекрасно знал обо всех недостатках мальчика, его промахах — и о том, как Тирион пытался сглаживать их и скрывать от посторонних. Он действительно старался. Серсея, хоть и души не чаяла в детях, умела быть строгой, но с Джоффри было что-то не так, что-то гнилое в самой его сути, и ничто не могло это изменить. В глубине души Тирион был рад, что отец прибыл вовремя, чтобы разобраться с инцидентами в «Катае» и взять Джоффри под свою руку. Но, похоже, даже его усилий оказалось мало — мальчик зашёл слишком далеко, слишком рано понял, чего хочет, чтобы кто-либо смог его остановить. Расхаживая по комнате, Тирион размышлял, как поступит отец теперь: Джоффри мёртв, Деймон на грани жизни и смерти. Это не просто рушило их планы — это было нападением на самих Ланнистеров. Обычно лорд Тайвин подобного не прощал. Да, он терпел пренебрежение со стороны короны, но лишь потому, что был вынужден. Тирион понимал: ни от кого другого отец такого бы не стерпел. — Дядя, — услышал он за спиной голос Томмена, стоя у окна. — Племянник, извини, я не заметил, как ты вошёл. — Я… маму… я не могу до неё достучаться, — обеспокоенно сказал мальчик. — Где она? — В комнате Джоффа. Тирион кивнул и, проходя мимо, положил руку Томмену на плечо, словно пытаясь приободрить. Ему, с его ростом, это было не так просто. По коридору он шёл, не обращая внимания на охрану, следовавшую за ним — даже в собственном доме отец теперь настаивал на постоянной защите. Уже у дверей он услышал рыдания. Открыв их, он увидел Серсею: она сидела на кровати сына, сжимая в руках подушку, и содрогалась от беззвучных всхлипов. Он чувствовал себя беспомощным: не мог утешить её так, как это сделал бы Джейме. Но брат всё ещё был с Мирцеллой, и до его возвращения всё ложилось на плечи Тириона. Он подошёл ближе, забрался на кровать и обнял сестру. Она тут же прижалась к нему. — Он мог бы стать хорошим… Мы могли бы помочь ему больше, — сказала она, едва глядя на него. — Могли бы. Он был добр с сестрой, когда был маленьким. Помнишь, как они с Селлой и Томменом играли вместе? — тихо ответил он. — Целыми днями мы проводили время на пляже у бухты: плавали, ели, грелись на солнце… — Я хочу, чтобы нашли тех, кто это сделал, Тирион. Кто бы они ни были — хочу, чтобы их привели ко мне, — в её голосе зазвенела ярость. — Найдут. Отец перевернёт весь мир. Не останется камня на камне, не будет места, где они смогут спрятаться, не будет места, где они будут в безопасности. — Мой мальчик… мой милый маленький мальчик… Я хочу его увидеть, — прошептала она. — Пока нельзя. Но я сделаю всё, чтобы его вернули к нам. Клянусь. — Джейме? Мирцелла? — спросила она, вскинув взгляд. — Всё ещё с принцем. Она лишь кивнула и прижалась ближе. Тирион сидел, не двигаясь, позволяя ей просто быть рядом. Он знал, что придёт момент, когда горе и жажда мести переполнят её. И тогда тем, кто виновен, не поздоровится. Его сестра могла быть нежной, обаятельной, даже забавной… но она была львицей, и у львицы отняли детёныша. Стоило бояться её гнева, её ярости, её рёва. — Тебе нужно поесть, — сказал он спустя время. Она покачала головой. — Пожалуйста. Для меня? — и с облегчением увидел, как она нехотя кивает. Когда еду принесли, Серсея уже спала. Он накрыл её простынёй, вышел и велел стражникам оставаться при ней. Увидев Томмена в коридоре, Тирион тихо сказал ему, чтобы он лёг рядом с матерью — она обрадуется, проснувшись. После этого он направился в солярий к отцу. Нужно было понять, какие у того планы, и что они будут делать дальше. — Что мы знаем? — спросил он, усаживаясь. — Как твоя сестра? — Расстроена, зла, измотана. Она хочет вернуть Мирцеллу. И Джейме тоже. — Там, где они сейчас, им лучше. Там безопаснее. Мы же в неведении. Город перекрыт. И, кроме сообщений, которые, как я подозреваю, исходят от Сотни, мы ничего не знаем. — Что в них говорится? — Что принц Деймон получил две стрелы, спасая сестру. Что принц Эйгон был похищен — или, по крайней мере, исчез. Что вместе с его гвардией, несколькими людьми из Сотни, принцем Ливном Мартеллом, Джоффри, Гарольдом Хардингом и Тёмной Звездой убиты в борделе на Шёлковой улице… — Не у Чатаи? — уточнил Тирион. — Нет. — В каком борделе? — Какая разница? — резко бросил Тайвин. — Может, никакой. А может, хозяин сыграл свою роль. — И позволил убить четырёх своих дочерей? — прищурился отец. — За правильную плату… — Мы не можем узнать это, сидя здесь. И одним богам известно, когда этот карантин снимут, — отрезал Тайвин, опускаясь в кресло. — Пёс? Отец вскинул взгляд. — Этот человек сделал своё дело. Он был здесь, Тирион, и ушёл. Виноваты наши собственные стражники, а не Клиган. Он кивнул, хотя и был удивлён, что отец так легко отпустил тему. Но уже через мгновение, услышав следующие слова, понял, насколько ошибался. — Король, возможно, озабочен своим никчёмным сыном. И да, он, возможно, был целью… но погиб мой внук. Его мать жаждет мести, и мы её добьёмся — чего бы это ни стоило. Найдите этих людей. Я хочу, чтобы их привели ко мне. Клянусь, они будут страдать, — произнёс отец. Тирион знал: лучше не спорить и не сомневаться в нём. ****** Королевская Гавань 300 з.э. Элия. Пока её муж тону́л в жалости к себе и гневе, она выбрала иной способ справиться с ситуацией. Начала задавать вопросы — сперва племянницам и Элларии. Добравшись до места, где их держали, она убедилась, что «пленницами» они были лишь по названию. Стоило ей войти, как Арианна и Обара тут же начали жаловаться. — Он не имеет права так с нами поступать! — сердито бросила Обара. — Отец этого не потерпит, тётя, — добавила Арианна спустя мгновение. — Сядьте. Обе. Немедленно. И держите рот на замке, пока я не скажу обратное, — её тон не оставлял места возражениям. — Мой сын исчез. Кто-то покусился на жизнь моей дочери. Деймон лежит при смерти. Так что не смейте жаловаться на своё «положение» — особенно, когда на вас падает тень подозрения. — Что? — в искреннем потрясении выдохнула Эллария. — Квентин был единственным, кто вышел из того борделя живым. Рейенис, возможно, была лишь отвлекающим манёвром. Подумайте, кому выгодно, чтобы оба принца погибли? — Мы бы никогда… — начала Нимерия. — Замышлять смерть принца? — перебила она. — Ты, должно быть, забыла, кто я, племянница. Я была Несгибаемой, Непоколебимой и Несломленной задолго до тебя. Я играю в игру престолов дольше, чем кто-либо в этой комнате. Думаешь, я дура? — Нет, тётя, — тихо ответила Тиена. — Тогда перестаньте разговаривать со мной так, будто я дура. Где вы были? — Мы были здесь, Элия. Это были не мы. Это не был Дорн, — сказала Эллария. — Теперь ты говоришь и от имени моего другого брата, Эллария? Что скажешь ты, Арианна? — Отец бы так не поступил. Это не только слишком вульгарно, но и глупо — не в его духе. И то, что я здесь, и что все мои кузины здесь, — тоже не в его стиле. И не в дяди Оберина: он бы не стал так рисковать нами, — сказала Арианна. — Может, он думает, что ты защищаешь себя, рассчитывая, что я вмешаюсь, — сказала она, и Арианна вскинула на неё взгляд, в котором мелькнул испуг. — Вы бы этого не сделали? — Если бы я думала, что ты замешана, — нет. — Если не Дорн, то кто? — спросила Обара. — Простор, — ответила Арианна. — Вот кто выиграет, если Дорн впадёт в немилость. Она не стала спорить, лишь направилась к двери. — Тётя… Рейенис в безопасности? — спросила Тиена. — Пока да. Лучше Молись за её брата, племянница. Если Деймон умрёт, нам придётся иметь дело с разъяренным драконом без всадника. Когда она уже собиралась уйти, к ней подошёл сир Барристан и сообщил о заключённом, находящемся в камере. Как он узнал об этом раньше неё, она понятия не имела, и с каждой секундой раздражение на мужа лишь росло. Одно дело — злиться на Эйгона или на Деймона, и это чувство она знала слишком хорошо. Настолько, что отправила Эшару в пасторский дом к ним и Рейенис. Но совсем иное — позволять этим обидам мешать делать то, что необходимо. Она была рада, что узника не бросили в Чёрные камеры. Хотя уверенности в его невиновности у неё не было, она и не верила по-настоящему в его вину. Вместе с сиром Барристаном она вошла в камеру и увидела мужчину, сидящего на краю узкой койки. — Сир Бринден. — Ваша светлость, — коротко ответил он. — Возможно, вы расскажете мне свою историю, сир. И мы разберёмся, в чём суть. — Я пил в таверне, ваша светлость, — с горечью начал он. — Услышал звон колоколов. Когда вышел, наткнулся на тела и позвал стражу. А дальше… не успел опомниться, как оказался с полдюжиной клинков у горла, а потом здесь. — Вы никак не участвовали в произошедшем? — Проверьте мой меч. У меня могли быть разногласия с вашей семьёй, но зачем мне мстить на принце, на его друзьях… на Левине? Он был человеком, которого я уважал. — Сир Барристан? — Ручаюсь за сира Бриндена, ваша светлость. Если он говорит, что не причастен, я готов это подтвердить. — Клянетесь своей честью, сир? — обратилась она к пленнику. — Клянусь, ваша светлость. Что бы ни произошло в том переулке, это случилось до моего прихода. Я не имел к этому отношения. — Я верю вам. Я немедленно займусь вашим освобождением, хотя, боюсь, это займёт время. Возможно, вам придётся провести здесь ещё одну ночь. Простите меня за это. — Примите мои соболезнования, ваша светлость. Ваш дядя был достойным человеком. — Благодарю. так и есть. Выйдя из камеры, она поймала себя на мысли, что здесь замешано куда больше, чем кажется. Ни Дорн, ни Простор не стали бы действовать столь грубо — даже подставляя друг друга, они сделали бы это иначе. Слишком прямолинейно для Оленны. Слишком прямолинейно для Дорана. Оберин мог бы замыслить подобное… но не при своих детях и не при Элларии. Его отсутствие, вероятно, было лишь совпадением. Но кто тогда? Кто извлекал выгоду? У кого были ресурсы? И чего они добивались? Она никак не могла понять, зачем покушаться на её дочь, а потом переключиться на Деймона. Это не имело смысла. — Сир Барристан, займитесь его освобождением. Я позже получу приказ короля, но проследите, чтобы он вышел отсюда целым и невредимым. — Буду рад исполнить вашу волю. — Я в растерянности, сир Барристан. Всё это лишено логики. Может, я упускаю что-то очевидное? Может, есть план, который мне неведом? — Если так, то вы не одиноки, ваша светлость. Я тоже недоумеваю. Если это было нападение на королевскую семью, почему не на всех вас? Простите мою прямоту. — Нет, говорите, сир. — Принцесса Дейенерис находилась в таверне, ваша светлость. Почему не она стала целью? Или, к примеру, принц Визерис? Или даже вы сами? Почему именно принц Деймон, принцесса Рейнис и принц Эйгон? — Эти трое первые в линии наследования, сир. — Так, ваша светлость. Но, по-моему, дело не только в наследовании. — Я того же мнения, сир Барристан, — тихо сказала она. Рыцарь проводил её до солярия мужа, и она оказалась там как раз в тот момент, когда двое стражников почти силой втащили внутрь Джона Коннингтона. Едва переступив порог, она уловила в воздухе тяжёлый запах эля, смешанный с потом и дорожной пылью. Попрощавшись с рыцарем, она осталась, чтобы наблюдать. Она редко видела мужа в таком гневе — ледяном и безжалостном. Слушая его резкие слова, она быстро поняла: дело было не только в халатности Коннингтона, не только в том, что он пренебрёг своими обязанностями. В его руке была сжатая записка, и одного взгляда на неё хватило, чтобы в груди снова вспыхнуло неприятное чувство — их дурачат. Опять. ******* Королевская Гавань 300 з.э. Джон Коннингтон. Мальчик оделся, и Джон сделал ещё один глоток. Он пришёл утонуть в своих печалях, утонуть в своих неудачах. Ему было стыдно, что он не сделал этого просто так, что он не просто ушёл в угол и не запил своё горе, а пришёл сюда и поддался своим низменным побуждениям. Волосы у мальчика были светлыми, а не седыми, но, как всегда, этого было достаточно, и, поскольку он обнимал его, поскольку снова и снова называл его Эйегоном, в конце концов, это уже не имело для него большого значения. Наблюдая, как мальчик надевает штаны, он почувствовал, как они пришли, и на краткий миг он почувствовал радость, облегчение: они забрали его принца и пришли предложить ему вечный сон, и он был рад этому. Когда его вытащили из комнаты, едва одетого, он даже надеялся, что его ведут к принцу, что, несмотря на опасность и страх, он будет с Эйгоном и хотя бы увидит его, прежде чем отправится к своим богам. Именно на улице он начал понимать, что эти люди не те, за кого он думал: они везут его не к Эйгону, а к другому его серебряному принцу, бывшему серебряному принцу. К тому времени, как они добрались до Красного Замка, он был растерян и немного зол. Рассказывая им, кто он, он никак не повлиял на отношение к нему, требуя ещё меньше отпускать его. Вскоре он оказался перед королём, его фиолетовые глаза полны ярости, рука побелела от того, что он схватился за стол. Что тот ему кричал, он не мог разобрать, и едва заметил, как вошла королева. — Тебе нечего сказать в своё оправдание? — спросил Рейегар, и лишь теперь его слух прояснился. — Оправдание?.. — Джон, прочти это, — сказал принц, бросив ему свёрнутую записку. Джон поднял её с пола. Когда он прочитал написанное, кровь отхлынула от его лица. Этого не может быть. Шутка. Заговор. Подлог. Он этого не делал. Не стал бы. Никогда. «Всё. Девочку мы упустили, но мальчик получил две стрелы в грудь. Ты теперь вдвойне мне должен — за то, что не сказал про волка. Детям моего брата нужны деньги, отца у них теперь нет. Встретимся в привычном месте в час волка». — Это ложь, — выдохнул он, качая головой. — Правда, Джон? — пренебрежительно спросил Рейегар. Мысли метались. Кто? Зачем? Подстава — очевидно, но чьих рук дело? Дорн? Да, их цели расходились, они поддерживали разных претендентов на трон, но зайдут ли они так далеко? Нет. Это не вязалось. Если не они, то кто? Оставался лишь тот, кто достаточно хитер, чтобы провернуть такое и свалить всё на него. — Рейла… — прошептал Джон. — Что? — Рейегар всмотрелся в его лицо. — Это заговор. Чтобы сделать королём Демона. Разве вы не видите? Эйгон, Рейенис — всё это ради того, чтобы возвести на трон этого ублюдка… — начал он, но от внезапного удара по лицу во рту выступил вкус крови, а зуб неприятно зашатался. — Я уже предупреждал тебя, Джон, — холодно и яростно произнёс Рейегар. — Никогда. Не смей так говорить о моём сыне. — Вы должны мне поверить, мой король. Это она. Только они. Никто другой здесь не имеет смысла. — Ты думаешь, моя мать причинила бы вред Деймону? Рискнула внуками? Ты что, совсем запутался, Джон, или всё ещё пьян? — Деймон был случайностью. Целью была Рейенис. Эйгона похитили, а теперь она пытается свалить вину на меня. Это была она, мой король! — Джон говорил уже почти умоляюще. — Ещё хоть слово о моей матери, Джон, — яростно бросил Рейегар, — и я не только твою булаву у тебя заберу. В груди у Джона всё сжалось. Этого не может быть… он нужен мне… он нужен Эйгону… Это играло ей на руку. — Она ведьма, ваша светлость! Она и этот ублюдок! С тех пор как вернулись — разве вы не видите?.. — начал он, но, встретив взгляд Рейегара — полный гнева и отвращения, — понял, что всё кончено. — Стража! — крикнул Рейегар. Вошли сир Освелл и сир Джонатор. — Ваша светлость. — Сир Освелл, этот человек должен покинуть город. Исчезнуть до заката. — Мой король, прошу… — Нет, Джон. Слишком долго я был ослеплён воспоминаниями о том, кем ты был, и не хотел видеть, кем ты стал. Ты оскорблял моего сына с тех пор, как он вернулся. Ты плёл против него заговоры. Я больше не могу тебе доверять. Не могу даже смотреть на тебя. Убирайся в Грифонье Гнездо. Убирайся — и немедленно. И запомни: в следующий раз, когда я тебя увижу, Джон, я возьму твою голову. Элия стояла молча, лишь наблюдая, пока сир Освелл находился рядом. После того как с него сняли булаву, его отвели — уже не в его собственные покои, нет, а в Башню Десницы. Рыцарь и несколько стражников терпеливо ждали, пока он собирал те немногие вещи, что мог унести с собой. Остальное, по их словам, вышлют позже… хотя вполне могли и сжечь, если вздумается. Его проводили к Красному замку, где уже был приготовлен осёдланный конь. Сир Освелл молчал, садясь в седло, лишь с нескрываемым отвращением бросая взгляды в его сторону, пока тот выезжал. Он почти достиг ворот, но вдруг остановился. Мгновение колебался, затем резко повернул коня и направился к особняку. Всё было тихо; поблизости не виднелось ни одного стражника. Перелезши через стену, он вытащил нож. Это была их вина. Её вина. Его вина. Их обоих. Они — причина всего. Причина его падения. Они лишили его всего, ради чего он трудился, всего, на что возлагал надежды. Лишили уважения короля, должности, знака власти… Но хуже всего, они отняли у него Эйгона. Даже если суждено погибнуть этой ночью, он заберёт с собой одного — или обоих. Свернув за угол, он едва не рухнул на колени, увидев дракона, и не успел двинуться с места, как на него обрушилась темнота беспамятства. — Нашли его снаружи. — С ножом в руке. — Да. Мы позволили ему войти — хотели взять его на своей территории. Голоса казались далёкими, но, когда он открыл глаза, говорившие стояли совсем рядом, всего в нескольких футах. Постепенно зрение прояснилось, и он узнал одного из собеседников. Тот обернулся — это был сир Бонифер. — Ты всегда был дураком, Джон. И этот день был неизбежен, — произнёс он. — Эйгон… позволь мне увидеть его… прошу. — Дурак, — покачал головой сир Бонифер. В этот момент в комнату вошла Рейла. — Ты вырвал меня от постели моего внука, Грифон. Увёл оттуда, где я желала бы находиться. Но, полагаю, день расплаты должен был настать, — сказала она. — Эйгон? — повторил он, словно цепляясь за надежду. — Я найду своего внука, Гриффон. В твои последние минуты найди в этом утешение, — её голос был холоден и бесстрастен. — Это единственное утешение, которое ты получишь. Я найду его. И те, кто это сделал, заплатят. Их страдания будут ничтожны по сравнению с твоими. — Он никогда не сядет на трон. Он умрёт. Ты умрёшь, — процедил он сквозь зубы. — У людей моего внука есть поговорка, которая мне и сиру Бониферу по душе: Валар моргулис. Знаешь, что это значит, Гриффон? — Нет. — Значит: «Все люди смертны». А отвечает на это Валар дохаэрис — «Все люди должны служить». Слишком долго ты служил лишь себе, Гриффон. Себе — и своей страсти к моему внуку. Ценой королевства, ценой Деймона… Ты замыслил убить моего внука. — Это был не я. Я не имел к этому отношения, — замотал он головой. — Нет, не сам удар. Но именно ты упросил меня отправить его в Дорн. Именно ты желал ему смерти. Это тебя он подслушал в ту ночь, в тоннелях, перед тем как сбежать. — Он… он был угрозой… — К чёрту тебя, Гриффон. К чёрту! — в голосе Рейлы звенела ярость. — Я отправлю тебя в любой из семи кругов ада. Валар моргулис, Гриффон. Она отступила, но перед дверью замерла и бросила последнее: — Хотя нет… ты ведь не человек. И вышла из комнаты. Боль была для него новым, неизведанным опытом, а эти люди знали её лучше, чем большинство. Безупречные умели подчиняться приказам — и подчинялись безоговорочно. Поэтому, когда он терял сознание, его тут же приводили в чувство. Он был в сознании, когда ножи рассекали его плоть. Он был в сознании, когда его кастрировали. Он был в сознании, когда с него сдирали кожу. Его крики и хриплые стоны глушил кляп, вбитый в рот. Сколько времени продолжались эти пытки — он не знал. Для него это была вечность. Но всему есть предел. И когда предел настал, он закрыл глаза. В последний раз перед внутренним взором вспыхнули серебряные волосы его принца. Губы едва шевельнулись, заглушённые кляпом, но он всё же прошептал: — Эйгон. ***** Королевская Гавань 300 з.э. Эшара. Элия по её просьбе пришла, и они с Эллирией, под охраной, добрались до особняка, где ныне остановились Деймон и Рейла. Элия пыталась уговорить дочь остаться, но Эллирия и слышать не хотела — ничто не могло её переубедить. В эти минуты она слишком сильно напоминала Элии её отца в те времена, когда он ещё был жив. Теперь они стояли перед несокрушимой стеной, стража отказывала во входе, и оставалось лишь ждать, пока кто-то из слуг отправился за Рейлой. Эллирия пыталась быть приветливой, улыбаться, но Безупречные оставались неподвижны, словно статуи, отвечая на любые вопросы лишь односложно. И «Нет» — было их любимое слово. Вместо Рейлы к ним вышел пожилой мужчина из Вестероса, которого Элия не знала. Он был седовлас, одет просто, но по перемене выражений лиц стражников она поняла, что к нему они относились с уважением. — Простите, сударыня, но, как видите, мы не принимаем посетителей, — сказал он. — Сир? — Давос, миледи. Давос Сиворт. — Сир Давос, вы знаете, кто я? — Да, леди Эшара. Но, боюсь, это ничего не меняет, — ответил он. Его слова были отказом, но в голосе не было враждебности. — Её светлость просила меня приехать и навестить её дочь. Я хотела бы увидеть и Деймона. У меня, как и у моей дочери, есть свои причины желать встречи с принцем. Уверяю вас, сир, мы его друзья. Сир Давос окинул её взглядом с головы до ног. В этот момент из-за угла показался белый волк. Его размеры и бесшумная поступь заставили Эллирию невольно отпрянуть, но когда зверь подошёл и лизнул ей руку, девочка тихо захихикала. — Очень хорошо. Только вы и ваша дочь, миледи. Стража останется снаружи, — сказал Давос. Элия кивнула и велела своим людям ждать. Он проводил их внутрь. Белый волк шёл рядом с Эллирией, и та всё время поглаживала густой мех на его шее. На плече зверя Элия заметила повязку, хотя по движениям не скажешь, что он ранен. — Волк был ранен во время нападения, сир Давос? — Он спас мою жизнь и повалил нападавшего, но за это получил стрелу в плечо. — Насколько тяжело состояние принца Сир? — Тяжёлое, миледи, — с явной печалью ответил рыцарь. — Мама, посмотри, — Эллирия потянула её за руку к окну. — Она такая красивая… но грустная. Элия взглянула туда, куда указывала дочь, и увидела чёрного дракона, лежавшего неподалёку. Она видела его и в полёте, и при посадке, но лишь теперь, вблизи, осознала всю мощь и величие. Она знала, что должна бояться — особенно после того, что Деймон и дракон сделали с Железным флотом, — но, как и Эллирия, видела лишь глаза зверя. Девочка была права: в этих глазах таилась грусть. — Она не ест и не станет, пока он не поправится, — тихо сказал Давос. — Но он ведь поправится? — спросила Эллирия, прикусив губу. — Я верю в своего принца, миледи, — ответил Давос с мягкой улыбкой. Добравшись до комнаты, где находился принц, она увидела, насколько тщательно та охранялась. Здесь явно не собирались рисковать его безопасностью, и это немного её успокоило. Не то чтобы кто-то смог бы пройти мимо стражи, волка и дракона, но дополнительная защита выглядела обнадёживающе. Войдя, Эшара удивилась числу присутствующих: Рейла, Рейнис, Мирцелла Ланнистер, Артур и сир Джейме — комната была полна. — Эш? — окликнул её Артур, подходя и целуя Эллирию в щёку, а затем — и её. — Элия попросила меня приехать. Я и так хотела, но она попросила: как он? — Никаких изменений. Всё плохо, Эш… очень плохо, — тихо ответил Артур, и она коснулась его руки. — Эллирия? — поднялась Рейнис, обнимая дочь. — Ваша светлость, — произнесла Эшара, когда к ней подошла Рейла. — Полагаю, тебя прислала моя добрая дочь? — спросила та и, заметив, как Мирцелла держит Деймона за руку, кивнула. — Да, ваша милость. Повисла неловкая пауза, прежде чем Артура, Джейме, Рейнис и её дочь увели в другую комнату, а Рейла подвела Эшару к кровати. Раны были перевязаны, и Мирцелла почти не обращала на неё внимания. Даже когда за Рейлой пришёл мужчина и они остались вдвоём, девушка не пошевелилась и не проронила ни слова. Эшара смотрела, как та сжимает руку принца, как её пальцы мягко убирают волосы с его лица, и как весь остальной мир для неё перестал существовать. Если раньше у Эшары и были сомнения насчёт чувств Мирцеллы, то теперь они рассеялись. Девушка не играла на публику, не притворялась и не заботилась о своём виде — всё было искренне. Эшара надеялась, что Деймон поправится, ведь очевидно, как тяжело это отражается на юной женщине. — Когда он был мальчиком, он был таким милым, серьёзным, чопорным… и считал, что именно так должен вести себя маленький принц, — тихо сказала Эшара, беря его вторую руку. — Не то чтобы это кого-то волновало, — язвительно отозвалась Мирцелла. — Нет, ему пришлось нелегко. Я старалась… Артур, сир Барристан, Элия, когда могла… Но именно бабушка дала ему то, чего не смогли мы. — Почему он так позволял с собой обращаться? — спросила Мирцелла с неподдельным недоумением. — Он ведь самый милый мальчик, которого вы когда-либо встречали. Почему его не любили самые близкие люди? — Любили… но не отец и не братья с сёстрами. Они просто не знали, как иначе, — ответила Эшара. — Рейнис знает, — сказала Мирцелла. — Она всегда была умнее Эйгона. Никогда не ревновала, не злилась по-настоящему. Она знала, что её семья — это Оберин и Доран, и боготворила своих дядей обоих. — Дураки, — бросила Мирцелла, и Эшара не стала спорить. — Он поправится, — тихо сказала Эшара, пытаясь отвлечь девушку. — Мы собираемся пожениться… Я… я никогда не чувствовала того, что чувствую к нему. Никогда не думала, что смогу… или захочу. Но он… он… я люблю его, — прошептала Мирцелла и положила голову ему на грудь. Сколько времени они так просидели, Эшара не знала. Но внезапно её вырвали из оцепенения прерывистые вздохи. — Мейстер… нам нужен мейстер! — в голосе Мирцеллы слышалась паника, и Эшара почувствовала, как страх сжал и её сердце, когда Деймон затрясся в постели. — Стража! — крикнула она. Когда один из воинов ворвался в комнату, Эшара приказала: — Мейстера, Рейлу! Быстро! К счастью, никто не стал спорить. Мужчина тут же убежал и вскоре вернулся с остальными. Рейла шла впереди, а Эшара бросилась к Эллирии, пытаясь вывести дочь из комнаты. — Деймон! — закричала Рейла, отталкивая её и бросаясь к кровати вместе с Артуром. Тело принца содрогалось в конвульсиях, одеяло сбилось. Когда мейстер Марвин наконец вошёл, всё уже закончилось… И звуки, которые она успела услышать, навсегда остались в её памяти. — Не-е-ет! Не-е-ет, Деймон! — крик Мирцеллы был таким полным боли, что сердце Эшары сжалось. — Нет, нет, нет… Этого не может быть! — рыдала Рейнис, но сир Арис преградил ей путь. Рейла молчала, яростно тряся внука, будто пытаясь вернуть его к жизни. Сир Бонифер тщетно пытался её оттащить, одновременно утешая. В глазах Артура стояли слёзы, как и у сира Давоса. Даже безупречные стояли и выглядел потерянным. И когда в комнату вошли два красных жреца, Эшара поняла, что начинает терять самообладание. Женщина выглядела сломленной, но именно выражение лица мужчины преследовало её ещё долгие недели. И вместе с ним — звук, доносившийся из сада. Дракон не рычал, не ревел, не взмывал в небо и не извергал пламя. Вместо этого он издавал низкий, глубокий, но при этом высокий и прекрасный, завораживающий звук. Ей показалось, что она уже слышала его раньше — и что сама когда-то издала его, в тот день, когда узнала о смерти Брандона. ****** Королевская Гавань 300 з.э. Рейгар. Он чувствовал это в самой глубине души — словно её пальцы сжимали его сердце. Он ощущал её прикосновение и понимал: того, что он совершил, ему никогда не простят. Услышав рёв дракона, он осознал — даже если прошло несколько часов, прежде чем ему об этом сказали, часы, прежде чем Артур пришёл поговорить, и Элия — узнать, как он держится, — всё это не меняло сути. Он подвёл своего сына с самого его рождения и до самой его смерти. Артур не произнёс ни слова — ни утешений, ни пустых банальностей. И он был благодарен за это, ведь не заслуживал их. Семнадцать лет у него был шанс быть отцом для Деймона, шанс почтить её память, но он упустил его. Даже когда Деймон вернулся — он снова упустил. И даже сейчас упускал — потому что вместо того, чтобы думать лишь о сыне, которого только что потерял, он думал о другом, о том, кто исчез. И ему было стыдно за это. Когда-нибудь он предстанет перед своим богом, встретится лицом к лицу со своими демонами — и в тот день она будет ждать его. И всю вечность ему придётся жить с её гневом, презрением и отвращением. И он знал: заслужил всё это. Но сегодня он был королём. А мир не остановится лишь потому, что он потерял сына. Ему нужна была новая Десница. Ему нужна была помощь. И ему нужно было найти Эйгона. — Артур, мне нужно, чтобы ты привёл ко мне Тайвина Ланнистера. — Нет. — Артур? — Отстань, Рейгар. Отстань, если думаешь, что я позволю тебе так его унизить. — Артур… — Нет, — повторил он и вышел, оставив его одного. Как тот и заслуживал. Остаток дня ушёл на уговоры о встрече. Когда же мужчина пришёл, он уже успел поссориться с женой. Он пытался объяснить, что это необходимо — что им нужна Десница, что нужна помощь, и что если они хотят найти Эйгона, то действовать надо сейчас. Но она закричала, а затем ударила его. И он понял, что это не единственная пощёчина, которую он получит в ближайшие дни. — Ваша светлость, лорд Тайвин, — произнёс сир Освелл, вводя гостя. Отец всегда предостерегал его от Тайвина и велел не подпускать его близко к трону. Но отец был параноидальным упрямцем, и, прислушавшись к нему, он лишь оттолкнул Ланнистера. По крайней мере теперь, в час общей трагедии, он мог исправить ту ошибку. — Вы желали меня видеть, ваша светлость? — спросил Тайвин. — Да. Примите мои соболезнования по поводу гибели вашего внука, лорд Тайвин. — Благодарю. И примите мои — по поводу принца Деймона. Великая потеря. — Для нас обоих, — тихо сказал он, и Тайвин кивнул. — Вероятно, вы слышали, что я снял Джона Коннингтона с должности. — Слышал, ваша милость. — Мне нужен Десница, лорд Тайвин. Десница, способная на многое. И после того, что пережило королевство в последние дни, я не вижу человека более подходящего или более мотивированного, чем вы. — Звучит заманчиво, ваша светлость, но я не готов быть лишь номинальной фигурой. — Я и не прошу об этом. Мы оба потеряли дорогого нам человека из-за этих… врагов, лорд Тайвин. Мой сын мёртв, как и ваш внук. Мой второй сын — где-то там, и я лишь надеюсь, что он жив. Это был лишь первый удар. И я уже не знаю, кому могу доверять. — И вы думаете, что можете довериться мне? — с оттенком удивления спросил Тайвин. — Думаю, вы так же, как и я, хотите, чтобы эти люди были найдены. Думаю, вы сделаете всё, что в ваших силах, чтобы они заплатили за содеянное. Я ошибаюсь? — Нет, — ответил Тайвин. — Тогда, Тайвин Ланнистер, я назначаю вас Десницей короля, — сказал он и протянул ему булаву. — Для меня это честь, ваша светлость. Но прежде всего мы должны устроить принцу Деймону достойные похороны. Народ потребует этого. И хотя я хотел бы пригласить всё королевство, но времени ждать нет — слишком много дел. — Я доверяю это вам, лорд Тайвин. — Ваша светлость. После этого он распорядился выделить стражу для поездки в особняк. Элия, как и он, желала увидеть Деймона. Оставалось надеяться, что мать будет сговорчивой. Сборы заняли время: Дейенерис и Визерис должны были сопровождать их, а Рейенис, едва вернувшись, наотрез отказалась отпускать их без присмотра. Эскорт был немалый, и, проезжая по улицам, он видел, что новость уже разлетелась: люди стояли и кланялись, а некоторые молча кивали им с почтением. Дракон поднялся в небо ранним утром, и он знал — люди в панике. Дракон без всадника был угрозой, с которой никто не умел справляться. Но, похоже, сейчас он не жаждал крови — он скорбел. Это была печаль, а не гнев. Он задумался, понимает ли дракон, кто виноват, и правда ли, что они умнее людей. Он надеялся, что да. Надеялся, что прямо сейчас, где бы ни летала Линакс, она изрыгает пламя на тех, кто отнял у него сына. — Ты не можешь так, Рейгар, — сказала Элия, и он взглянул на неё в недоумении. — Ты не можешь потеряться в своих мыслях. Не сейчас. — Я не такой… — выдохнул он. — Боги, как бы я хотел, чтобы был, но я не такой. — Ты нужен нашей дочери. Если мы… если мы не найдём Эйгона, — её голос дрогнул, — тогда мы оба будем нужны ей. — Я знаю. Мы найдём его. Обещаю, — сказал он и тут же почувствовал себя глупцом, понимая, что дал ещё одно обещание, которое, вероятно, не сдержит. Их снова остановили у ворот. И снова требовалось разрешение матери, чтобы войти. Люди Деймона смотрели на него — он надеялся, что с раздражением, а не с тем холодным, что он сам ощущал внутри. Сир Бонифер встретил их, почти не обращаясь к нему, разговаривая в основном с Элией и Рейенис, но больше всего — с Дейенерис и Визерисом. Шагая по коридору, он ощущал, как много значил его сын для этих людей — воинов, которые будто не знали страха и боли. Но по их глазам он видел — это обман. Они чувствовали. Чувствовали глубоко. А он… он всё ещё не мог оплакать своего ребёнка. И стыд за это жёг его. — Её светлость просила не тревожить её. Прошу отнестись с уважением, — сказал Бонифер, а затем склонился к Дейенерис и прошептал что-то ей на ухо, давая понять: лишь ему одному запрещено нарушить покой. Они вошли. Он услышал тихий всхлип Элии, судорожный вдох Дейенерис… даже Визерис, казалось, был ошеломлён. Рейенис, уже видевшая его, сосредоточенно осматривала раны, проводя рукой по местам, куда впились стрелы. Деймон лежал, словно спал, будто вот-вот откроет глаза. Но раны на груди говорили обратное. — Он спас меня… спас мне жизнь, — сказала Рейенис, и слёзы потекли по её щекам. Мать заключила её в объятия, а он лишь стоял и смотрел — смотрел на дыру в груди, там, где стрела пронзила сердце его сына. Через какое-то время Дейенерис и Визерис ушли поговорить с матерью, а Элия и Рейенис простились с Деймоном, оставив его наедине с мёртвым сыном. Он смотрел сверху вниз — и видел в этом лице её. Всегда видел. Черты Деймона были похожи на его собственные, даже больше, чем у Эйгона, но каждый день, глядя на него, Рейгар видел Лианну. — Прости меня, сынок… прости, — прошептал он, склонившись и коснувшись губами его лба. Горячие слёзы падали на холодное лицо Деймона. Обратно в Красный Замок они возвращались лишь с Элией. Мать так и не пришла к нему, и ему не позволили приблизиться к ней. Возможно, это и к лучшему. Вернувшись, они обнаружили, что их уже дожидался Верховный септон. Он пригласил толстяка в свой солярий, хотя меньше всего сейчас желал иметь с ним дело. — Ваша светлость. — Верховный септон. — Я пришёл обсудить похороны принца Деймона, ваша светлость. Лорд Тайвин ведёт себя… неразумно. — Каким образом? — спросил он, удивившись, что Тайвин действует так стремительно. — В септе Бейелора не будет никаких церемоний, — с раздражением произнёс Верховный септон. — И не будет молитв над телом принца Деймона. — Мой сын не следовал вере, Верховный септон, — сухо ответил он. — Я уверен, моя Десница позаботилась о том, чтобы его воля была исполнена. — Этого нельзя допустить, ваша светлость, — нахмурился толстяк, но, встретив взгляд Рейгара, осёкся. — Простите… но мы не можем позволить лжежрецам совершать обряды над принцем королевства. От этого пострадает вера. — Как я уже сказал, Верховный септон, мой сын не поклонялся вашим богам. Возможно, я подвёл его при жизни… но после смерти я позволю ему следовать его богам. — Ваша светлость, я вынужден выразить протест. — Вырази, но в другом месте, — отрезал он. — Моему сыну устроят такие похороны, какие он пожелает. И точка. С этими словами он оборвал разговор. Верховный септон удалился, и Рейгар знал — этот спор ещё вернётся. Этот человек снова явится, вера станет жаловаться, а потом он услышит и о недовольстве в городе. Но, к своему удивлению, он понял, что ему всё равно. Он сел за стол, выдвинул ящик и достал оттуда старый рисунок, который бережно хранил все эти годы. На нём — высокая башня, мальчик и женщина, к которой он тянет руку. Линии были грубыми, но он знал их до мельчайшей черты. Деймон нарисовал это в шесть лет, и, глядя на рисунок, он почувствовал, как из глаз текут слёзы. Как он мог не любить этого мальчика? Как мог не любить её сына? ***** Королевская Гавань 300 з.э. Рейла. Несколько лун — и всё прервалось. Несколько лун — и ей пришлось делить его с другими. Несколько лун — и он был отнят у неё навсегда. Мир жесток… но Бог, подумала она, ещё жестче. Если бы Джон Коннингтон осмелился явиться сегодня, она, возможно, убила бы его собственными руками. И теперь она спрашивала себя — в чём был смысл всего этого? Она была так уверена, что он поправится. Верила в него, как и его люди. Для них он был почти непобедим. Поэтому она не слишком тревожилась, даже когда он не решался рассказать о своём прошлом. Она думала: тот, кто прошёл через всё, что он пережил, чтобы оказаться здесь, справится и с этим. Деймон сказал ей однажды, что у него есть милость бога. И теперь она задавалась вопросом: если это правда… почему он её потерял? Что он сделал такого, что его бог отвернулся? Он спас сестру. Защитил свою страну. Был добрым и милосердным. Был тем, в ком королевство нуждалось. И его всё равно забрали… у неё, у него самого. Почему? Когда Бонифер сообщил ей, что её сын здесь, что Элия пришла с ним, она приказала не подпускать их к себе. Но когда он добавил, что с ними её внучка, дочь и второй сын, она велела впустить. Она нуждалась в них. — Мама, мне так жаль… — тихо сказала Дэни, заключая её в крепкие объятия, едва переступив порог. — Дэни… Дэни, ты здорова? Ты цела? — спросила она, и хотя знала, что это так, ей необходимо было убедиться. — Да. — Визерис, мой мальчик, ты в безопасности? — обратилась она к сыну. Он тоже обнял её, и ей захотелось никогда больше не отпускать их — ни его, ни Дэни. — Да, мама. Отпустив детей, она потянулась к внучке — возможно, теперь уже единственной. Девочка обмякла в её руках, и она прижала её крепче, пока та не выпрямилась. Рейнис почувствовала, что сумела дать ей хоть немного утешения. Дети и внучка уселись рядом, и все четверо заговорили вперебой — не столько объясняя, зачем собрались вместе, сколько строя планы на будущее. Говорить о будущем королевства было ещё слишком рано. Ни она, ни Рейнис не чувствовали в себе сил обсуждать это, и потому разговор тек вокруг ближайших планов — что она намерена делать сейчас и вернётся ли на Драконий Камень. Когда она сказала, что вернётся, Дейенерис заметно напряглась. Лицо её дочери выражало скорее печаль, чем гнев, и она постаралась как можно скорее сгладить этот миг. — Я поеду домой… но вернусь. Кажется, я слишком долго была вдали от вас, — сказала она, глядя прямо на дочь. — Так что, хоть мне и понадобится какое-то время, это будет ненадолго. И я хочу, чтобы вы все навестили меня. — Она перевела взгляд на каждую из них. — Я могла бы поехать с тобой, мама… я и Миссандея. Хотела бы пожить с тобой какое-то время, — нерешительно произнесла дочь. — Я была бы счастлива видеть вас обеих рядом, — сказала она, и на этот раз её улыбка была по-настоящему тёплой. — Не знаю, позволят ли мне это… хотя бы на время, — тихо заметила Рейнис, и по её взгляду стало ясно: внучку так скоро из-под присмотра родителей не отпустят. — Я понимаю. Но, как я уже сказала, это ненадолго, Рейнис. Я буду здесь для тебя… клянусь. — А я мог бы отправиться с матерью Дэни, если ты не против? — спросил Визерис. — Более чем правильно, сын мой. — Мать моя, я всё устрою, — сказала Дэни. — О нём позаботятся, — произнесла она. — Похороны пройдут в Драконьем Логове. Они будут открыты для всех желающих. — В Драконьем Логове? — удивлённо переспросила Рейнис. — Так хотел бы Деймон. Я не позволю положить его в септе Бейелора. Он не верил в это. Пусть его красные жрецы и его люди проводят его так, как он заслужил. По крайней мере, они знали его по-настоящему, — сказала она, тщательно скрывая горечь в голосе. Она помнила, как спорила с Торосом и Мелисандрой… вернее, с одной лишь Мелисандрой, потому что Торос, казалось, ходил в оцепенении. Она не возражала против того, чтобы тело Деймона возложили на костёр — таков был их обычай. Тем более что красные жрецы, которым предстояло провести обряд, всё ещё гневились на своего бога за то, что он допустил это. Она согласилась, но попросила Джейме передать Тайвину, которого её сын — к её немалому удивлению — назвал своей Десницей, чтобы тот всё организовал. Но все эти заботы были делом другого дня. Сегодня она хотела лишь наслаждаться обществом детей и внучки. Дэни решила остаться на ночь в пасторском доме, попросив Визериса пригласить Миссандею. Рейла передала, что девочку впустят без всяких вопросов, хотя в этом и не было нужды. Она сама есть не стала. В последний раз взглянув на тело внука, с неожиданным удивлением уловила доносящиеся из соседней комнаты тихие, тянущиеся песнопения. Войдя в комнату, она увидела Тороса, Мелисандру, Командира Безупречных, сира Давоса, его сыновей и Ашера. Все они стояли у изголовья, взирая на её внука. Мелисандра омывала его тело, одновременно отрезая прядь волос. Она замерла, не понимая, что это за действие. Был ли это ритуал, что жрецы проводят перед сожжением? Способ почтить память умершего? Ответ пришёл быстро. — Сработает ли это? — услышала она голос Давоса. — Пока не знаю, сир Давос. Мы подождём, — тихо ответила Мелисандра. — Ждать чего? — вмешалась она. — Р’глор явит свою волю, — сказал Торос. И тут же она, ошеломлённая, увидела, как сперва Мелисандра, а затем и Торос, наполнили свои рты пламенем, а потом наклонились и выдохнули огонь прямо в уста Деймона. — Что вы творите?! — гневно воскликнула она. — Мы дарим нашему принцу последний поцелуй, — спокойно сказал Торос, будто этого объяснения было достаточно. — Что? — её голос дрогнул. — Огонь очищает. Дар пламени — это светлый дар. Господь велел нам передать его принцу. И если сочтёт нужным, он вернёт его к жизни, — произнесла Мелисандра с той самой непоколебимой верой, что всегда пугала и завораживала. — Вы не можете быть серьёзны? — спросила она, но выражения их лиц не оставляли сомнений: они верили. В иной день она сочла бы их безумцами, шарлатанами. Но после того, что сказал ей Деймон… после того, что он показал… часть её души — и это была большая часть — отчаянно хотела верить. Хотела верить, что внук вернётся к ней. И почти поверила. Но чудо не пришло. — Любимая моя, поговори со мной, — сказал Бонифер той ночью, лежа позади неё. — Ему не следовало возвращаться… — выдохнула она сквозь слёзы. — Я бы хотела, чтобы он никогда не возвращался. — Ты не любишь меня? — тихо спросил он. — Если бы не он… он был бы жив. Эта страна никогда не хотела его. Никогда не хотела его отца. Никогда не хотела корону… и тех, кто её окружает. Никто из них не хотел его… только… только… — Ты хотела его. Ты любила его. И он любил тебя. Он вернулся ради тебя, моя дорогая, чтобы провести с тобой время. Разве тебе не было дорого это время? Разве это не лучше, чем никогда его больше не видеть? — мягко сказал Бонифер. — Он был бы жив, Бон… — Он всегда будет здесь, — сказал он, коснувшись её груди. — И здесь, — добавил он, коснувшись её виска. — Ты всегда будешь носить его в себе, так же, как он носил в себе тебя. — О, Бон, я… — Тише, любимая. Спи, — сказал он, и она, повернувшись, прижалась к нему. Его руки крепко обняли её, так, как всегда… и так, как она надеялась, будет всегда. ******* Королевская Гавань 300 з.э. Давос. Он не спал уже несколько ночей и потому встал рано, готовый заняться подготовкой к похоронам Деймона. Для Давоса это была утрата, сродни потере родного сына, и он знал, что Торос переживает её не меньше, а Мелисандра — и того сильнее. Ашер и его люди были опустошены, хоть и пытались держаться стойко, а Серый Червь, казалось, справлялся с этим лучше большинства. Все они радовались возвращению Миссандеи, видя её счастливой и умиротворённой. Но когда девушка отправилась отдать дань уважения юноше, освободившему её и её братьев, Давос обнял её, пока она плакала. Сегодня же им предстояло дело куда более тяжёлое. Он стоял и смотрел, как Мелисандра облачает принца в лучшие одежды — цвета его дома. Доспехи и мечи вернутся в храм в Волантисе, и никто не сомневался: это именно то, чего он бы пожелал. — Он готов, Давос, — сказала Мелисандра. — Увидимся у Драконьего Логова, — ответил он, и она, лишь мельком взглянув на него, ушла, погружённая в своё горе. Он, Серый Червь, Ашер, Дейл и Маттос подняли тело принца и понесли его к повозке. Она была открытой, чтобы люди могли видеть его во время процесии, которая возьмёт начало здесь и завершится у Драконьего Логова. Когда они уложили его, белый волк одним прыжком оказался рядом, опустив голову на грудь принца. Давос счёл, что так волк прощается с ним. Ашер говорил о том, чтобы вернуться на Север — жить той жизнью, что подарил им Деймон, — и собирался поступить так же, как и его сыновья. После похорон они расстанутся: Давос увезёт всех обратно в Эссос, Безупречные отойдут под командование Серого Червя, Торос и Мелисандра отправятся в Волантис, а он с сыновьями вернётся на Мыс Гнева. — Ваша Светлость, пора, — сказал он, увидев, как Рейла выходит из дома пастора. Карета уже ждала её. — Благодарю вас, сир Давос… за всё, — сказала она. За городскими воротами король восседал на коне. Впереди шёл Визерис, за ним — повозки с королевой и её дочерью, затем карета Рейлы и повозка с телом принца, окружённая Безупречными. Их доспехи сияли, копья и щиты сверкали, шлемы были начищены до блеска. Сто войнов выстроились по обе стороны повозки, и по кивку короля процессия двинулась. Давос, Торос и Мелисандра шли впереди, его сыновья и Ашер — позади. По мере движения он видел, как люди выстраиваются вдоль улиц. На конце улицы к ним присоединились и другие — дорнийцы, державшиеся безупречно, и жители Простора, блиставшие в зелёных одеждах. Он заметил львов и невольно улыбнулся, увидев её верхом. На ней было чёрное с тонким отливом красного — ни следа багряно-золотого. Она изо всех сил держала себя в руках, глядя на тело в повозке. Мирцелла дольше многих дарила своему принцу радость, ведь он стал ей другом. Давос кивнул её дяде и брату, когда они вновь двинулись вперёд. — Спокойной ночи, милый принц… — услышал он чей-то голос и увидел, как несколько человек бросили на повозку цветы. — Прощай, Всадник Дракона. — Мы будем скучать по тебе, принц Деймон. Давоса переполняла гордость, слыша, как мужчины и женщины Королевской Гавани в один голос зовут имя Деймона. Он поднял взгляд и увидел вдали Драконье Логово. Но больше всего его поразило, что над ним пролетел Лайанакс. Некоторые люди обменялись тревожными взглядами, но сегодня бояться дракона не было причин. Он чувствовал это даже отсюда — Линакс прилетела лишь отдать почтение… и ничего больше. Остальные, казалось, тоже ощутили то же самое, и к тому времени, как они добрались до Драконьего Логова, в воздухе уже воцарилось спокойствие. Давос был поражён: он никогда ещё не видел это место столь переполненным. Но, впрочем, он никогда и не видел, чтобы столько людей собиралось проститься с принцем. Костёр был готов. Когда королевская семья, лорды и леди заняли свои места, он вместе с остальными пошёл нести тело Деймона. — Минутку, сир, — услышал он голос Рейеллы. Он обернулся и увидел, как она, а затем Рейнис и Дейенерис поочерёдно поцеловали принца в лоб. Мирцелла склонилась ниже, коснулась его губ и что-то едва слышно прошептала. Они осторожно возложили его на костёр. Безупречные сомкнули строй, окружив его, каждый — лицом к пламени, спиной к толпе. Разнёсшийся по Логову глухой, ритмичный лязг копий о щиты звучал мрачно и величественно — прощание воина с воином. Затем Торос кивнул Мелисандре. — Мы пришли сюда, чтобы проститься с нашим принцем, — начала она, и её голос, усиленный тишиной, разнёсся по всему Логову. — Некоторым из вас посчастливилось знать его лично. Другие слышали лишь рассказы. Жизни одних он изменил, жизни других — лишь коснулся. Но сегодня все мы здесь по одной причине: его больше нет. Я прошу вас склонить головы и вознести молитвы своим богам, кем бы они ни были. — Валар моргулис, — громко произнёс Торос. — Валар дохэрис, — в один голос ответили Безупречные, вновь ударив копьями о щиты. Давос повторил эти слова. Все люди смертны, и все люди должны служить. Он был горд служить своему принцу до самого конца. Торос подошёл к факелам, но прежде чем он успел зажечь пламя, Линакс резко взмахнула хвостом, сбив огонь. Голова дракона опустилась к принцу с такой невероятной осторожностью, что никто бы не поверил, будто существо столь огромное способно на подобную мягкость. Она издала звук — не рычание и не рёв, а что-то тёплое, почти радостное. И прежде чем кто-либо успел осознать, что происходит, из её пасти вырвался огонь. Костёр вспыхнул, охватив тело Деймона жарким пламенем. Линакс не шелохнулась. Она, как и вся толпа в Логове, просто смотрела, как горит костёр, как сгорают и рушатся его балки. И тогда, сквозь треск огня и шёпоты ужаса, послышались крики. Давос увидел, как среди пламени движется фигура. Силуэт человека, шагающего сквозь огонь. Он замер, а потом сам опустился на колени, не в силах стоять. — Азор Ахай! — ликуя, выкрикнула Мелисандра. — Обещанный Принц, — произнёс Торос. Давос поднял взгляд. Деймон шёл к ним, и единственное, о чём он мог думать в этот миг: как он не сгорел?