Глава 7. Выбивая внутренности.
25 ноября 2024, 19:40 Шутка про то, что Айзаве слишком мало платят за это дерьмо, теперь не шутка. Перестала быть таковой с начала года, если уж на то пошло.
Он снова в кабинете Цукаучи, – иногда Айзаве начинало казаться, что здесь он проводит времени больше, чем дома. На столе лежит папка о Старателе, в голове – полный бардак.
Погружаясь в семью Тодороки всё больше и больше, Айзаве становилось не по себе от того, сколько он упускал. Конечно, он мог оправдывать себя тем, что он подпольный прогерой, и разбираться с топовыми героями – не его специфика. Но раз сын одного из таких героев учился у него, стоило копнуть глубже угрюмого образа Старателя, и теперь Айзава это хорошо понимал.
Айзаве никогда не нравился номер один, кто бы им ни был. И Всемогущий, и Старатель раздражали по-своему. Всемогущий был светилом геройского мира долгие годы: Айзава ещё в школу ходил, тогда как Всемогущий громил чарты. Он по натуре своей такой герой, что аж тошно. Всемогущий был путеводителем, солнцем – да, его свет раздражал, но он стал неотъемлемой частью их мира.
Придерживаясь этой аналогии, Старатель был скорее не солнцем, а пожаром, огромной огненной стеной. Он защищал, но и мог убить, подойди ты к нему слишком близко (или будь ты на другой стороне; Старатель был тем, кто не брезговал идти напролом и ранить прежде, чем разобраться в ситуации). А теперь, зная, что он был так же жесток и в своей семье, Айзава и вовсе перестал питать к нему хоть какую-то симпатию.
Они ещё даже не начали заводить дело, лишь собирали информацию, но Айзава уже начинал думать, что будет после. Прикроет ли Комиссия и это дело, оправдает ли номер один? Что будет с обществом, которое потеряет второго лидера? Кто будет следующим? Ястреб?
Айзава задумчиво повертел в руках папку. Возможно, сменить стратегию и поставить на место номера один кого-то молодого сработало бы неплохо? С другой стороны, Ястреб был главной гончей Комиссии. Иметь в своих руках номера один… Не станет ли это следующей ошибкой?
Впрочем, не время об этом думать. Есть более насущные проблемы: с теми же Тодороки и Даби…
На телефон пришло сообщение с вложением. Номер неизвестен.
"у меня есть дело, которым ты заинтересуешься, ластик"
Вспомнишь солнце, вот и лучик. Даби собственной персоной.
Увидев вложение, Айзава замер: это были фотографии преступной группировки у пристани, за которой он и другие подпольные герои бегали уже который месяц. У Цукаучи было отдельное дело на них, но далеко они не продвинулись: у героев, просто не было достаточно информации о связях, не было такого доступа, какой был у злодеев.
Какой был у Даби в частности.
У Даби было своё дело, своя информация. Откуда оно у него и зачем отправлять компромат Айзаве? Хотя в общем-то, не в стиле Айзавы упускать возможности, какими бы подозрительными они ни были.
"Скинь ещё"
В ответ Даби сбросил ещё несколько фотографий более различимого текста.
Если папка Цукаучи давало полное представление о работе правоохранительных органов и обстановки вокруг, то папка Даби раскрывала внутренности. Места, встречи, личности... Айзава до этого момента даже не знал личностей преступников, а Даби выложил их на раз-два.
– Цукаучи, – позвал Айзава. Тот откликнулся. – Мне нужно дело о той группировке.
Айзава взял в охапку всё предоставленное. Он отправил Даби геолокацию на заброшенную стройку неподалёку и написал:
"Там через 20 минут. Возьми всё, что есть"
✚✚✚
– Тебе повезло, что я был недалеко, – сказал Даби вместо приветствия. – Кто пишет о встрече за 20 минут? – Я, – ответил Айзава. – Откуда у тебя вообще это дело? Даби сел на груды стройматериалов и вытащил из-за плаща папку. Айзава сел рядом и достал свою. – Хотят, чтобы я выполнил одно дельце, – Айзава выгнул бровь, а Даби только пожал плечами и добавил: – Здесь что-то не так. Айзава перевернул дело к себе и начал сверять записи. Записи Даби – точнее те, которые Даби передали, если уж быть корректным, – были не такими дотошными, как в деле Цукаучи, но их попросту было больше. И о самих преступниках, и об их деятельности. Например, эти записи подтвердили догадку: группировка занималась частными поручениями, часто передачей ценностей или сопровождением важных в криминальном мире лиц. Даби рассказал, что ему нужно отвести заложников. Он пересказывал уже написанное в деле и что-то со слов других людей, добавляя всё новые и новые детали. Но обилие информации привлекало внимание к другому: было расписано всё и вся, но… – Ни слова о заложниках,– прокомментировал вслух Айзава. Даби кивнул. Составители посчитали это не важным? Точно нет. Значит, намеренно не стали уточнять. – Так что, у тебя есть что-то по ним? – Нет, – рассеянно ответил Айзава, а потом снова обратился к Даби: – Почему ты даёшь мне информацию? – Отплачиваю за доброту? – улыбнулся Даби, но Айзава молча продолжал смотреть на него, и через пару секунд Даби вздохнул: – Или, возможно, мне нужно выполнить работу, но я не уверен, что выйду без последствий. Раз уж мне про заложников ничего не дали. – Тогда откажись. Я займусь этим. – Не могу. Они должны думать, что в этом замешан только я. Кто "они" – непонятно, но пусть Даби прямо и не говорил, он просил помощи. Айзава вздохнул. Эти дети… – Я не могу работать со злодеями. – Ты и с линчевателями работать не можешь, но работаешь же, – это было сказано как факт, и Айзаве даже не было что на это возразить. Факт: работает, пользуясь пробелами в законодательстве. – Кроме того, я могу дать тебе кое-что взамен. Айзава недоверчиво покосился на него. – Например? – Компромат на Старателя. Айзава на секунду опешил. Все, конечно, знали, что Даби был помешан (в негативном ключе) на Старателе, но Айзава как-то не задумывался, что у того действительно могут быть твёрдые доводы ненавидеть. Так значит, это шанс? – Допустим. Встреча в конце июля, правильно? – Даби кивнул. – 30, если точнее, – значит, осталось меньше недели. Проблематично, но он работал и в более сжатые сроки. – Придумай там что-то с заложниками, а я разберусь с группировкой. Айзава вздохнул и сказал: – Я не дам тебе их кремировать. – Они торгуют людьми. – Не аргумент, – Даби задумчиво закусил щёку. – Тогда не вариант, – тихо сказал он. Ещё по сообщению стало понятно, что это задание важно для Даби. Айзава был на все сто против кремации, но и подводить Даби, который вперёд выдал ему информацию, нельзя. – Придумаем что-нибудь. По рукам? Не сказать, что Даби сильно воодушевился, но это был максимум, который Айзава мог ему предложить. – По рукам, – ответил Даби. – Обменяемся папками, – сказал Айзава, вставая. – Всей новой информацией сразу делимся. И я предупрежу полицию, так что думай, как будешь выкручиваться. – Да-да… – промычал Даби, пряча в пальто полицейскую папку. – Я пришлю точное время. На этих словах они и распрощались. Айзаве не впервой действовать в обход закона: сама подземная героика подразумевает связи с сомнительными людьми ради достижения благой цели. Но раньше Айзава думал только о своей стороне, о себе и обычных гражданах. А теперь… А теперь думает и о Даби.✚✚✚
Несколько дней патрулирования ничего не дали. Айзава всё так же переписывался с Даби: тот хотел, чтобы прогерои и полиция вмешались уже после того, как он выполнит свою часть работы. В таком случае Даби мог выйти сухим из воды, а герои – спасти заложников. Все в плюсе. Только реализовать это было сложно, особенно за пару дней. Про заложников они так ничего и не узнали. Патрули и бесконечные поиски не дали ничего вразумительного, и сам Даби не нашёл большего. Значит, придётся действовать по обстоятельствам. Даби в любом случае передаст заложников, герои в любом случае их вызволят. На следующий день (и уже за несколько дней до встречи), Айзава написал Даби: "Я соберу героев у той заброшенной фабрики. Мы будем недалеко от тебя, ты отгонишь преступников и ими займутся герои. Возьмёшь заложников и отведёшь куда тебе надо, я буду следовать за тобой. Ты уходишь, дальше я разберусь сам" "ну-ну. как бы меня твои герои первым не повязали" "Не повяжут" "Наверное" – мысленно добавил Айзава. На "тёмной стороне" Японии Сотриголова был известен, и Айзава надеялся, что сможет набрать достаточно лояльных к нему людей. "допустим. передача 30 июля в 2:30 ночи"✚✚✚
Это был вечер, кафе. Всё располагало к приятной дружеской беседе после тяжёлого рабочего дня. К сожалению, его беседа не будет такой приятной. Айзава, как классный руководитель 1-А, собирал контактную информацию учеников и их семей. Не совсем в его компетенции пользоваться этим в личных целях, но... Но Айзава устал от недоговорок и хотел получить что-то от старшего члена семьи. Энджи Тодороки, по понятным причинам, даже не рассматривался. Рей Тодороки в психбольнице, и к ней пускают только родственников. Следующей идёт... – Айзава-сан? – послышалось сверху, и Айзава поднял голову. Фуюми Тодороки. – Надеюсь, не долго ждёте? – улыбнулась девушка и села напротив. – Вовсе нет, – ответил Айзава. – Спасибо, что пришли, Тодороки-сан. – Зовите просто Фуюми, мне так привычнее. – Тогда зови меня Айзава. Они пожали руки, окончив обмен любезностями. Пришла официантка, и вскоре на их столе дымились две чашки: чёрный кофе Айзавы и зелёный чай Фуюми. – Я очень удивилась, когда вы мне написали, – сказала Фуюми после недолгого молчания. – Надеюсь, с Шото всё в порядке? – У Шото всё хорошо, в учёбе по крайней мере. Но у меня есть другие опасения по поводу него. Я думаю, вы понимаете какие. Наступило молчание. Фуюми выглядела удивлённой. Улыбка на её губах слегка поблёкла, и её задумчиво-отсутствующий взгляд напомнил Айзаве Шото. – Мне стоило предупредить... – Всё в порядке, – слегка оборвала его Фуюми, а потом, будто сама отругав себя за перебивание, продолжила: – Извините, просто не думала, что это всплывёт сейчас. Столько времени с начала года прошло, уже второй на носу... Они недолго помолчали. – Мы говорим о нашем отце, верно? – уточнила она. – Верно, – Айзава глотнул кофе, думая, как лучше сформулировать мысль. – За последнее время произошло несколько... инцидентов, которые побудили меня пересмотреть ситуацию Шото. Хотя мне стоило раньше обратить на это внимание. Фуюми улыбнулась, поджав губы. – Сложно уследить за всеми, когда в классе столько детей, понимаю. Сама работаю в начальных классах, – на этих словах её лицо слегка расслабилось. – Да и сейчас разобраться легче, пока он живёт вдали от нас. – Сейчас общежитие закрыто, Шото живёт в вашем доме. Официально, по крайней мере. – О, – девушка задумалась. – Наверное, ему тяжело. Нацуо тоже выселили на каникулы, но он, как и я, снимает квартиру. А больше, кроме отца, никого дома и нет... Так началась их беседа о семье Тодороки: местами счастливая, местами печальная. Фуюми рассказывала про самое детство, и про то, как всё менялось со временем. Девушка была эмоциональна и открыта, и Айзава ни на миг не сомневался в её словах. – В детстве мы были действительно близки. Сбегали по ночам в комнату Шото. Мы с Нацу рассказывали про школу, потому что Шото был слишком мал, а Тойя... – её голос резко затих. Она опустила голову и добавила шёпотом: – ...был на домашнем обучении. – Тойя? – так же тихо переспросил Айзава. Фуюми кивнула и улыбнулась – грустно и безжизненно. – Да, Тойя. Наш старший брат. Фуюми рассказывала про Тойю, плакала, но продолжала, а Айзава слушал и слушал про крики и смерть, про пожар и обвал дома, слушал про тот кошмар, который скрывался за красивым фасадом особняка, он слушал про Тойю, а в голове строились всё новые связи, пока всё не свелось к одной единственной догадке – самой логичной и понятной... Самой пугающей.✚✚✚
Больница пахла больницей. Лекарства, антисептик, моющие средства… Шото расписался за посещение и поднялся на нужный этаже. Привычный коридор. Привычная дверь. Привычный мандраж, от которого он всё никак не может избавиться, сколько бы сюда не приходил. Два стука, и он заглядывает внутрь. – Мама? Она только видит его и улыбается, и губы Шото дёргаются в ответной улыбке. Рей легонько хлопает по кровати рядом, приглашая. – Ты давно не заходил, – она сказала это без упрёка, просто как факт. А потом улыбнулась чуть шире и добавила: – Я скучала. – Я тоже, – ответил Шото, и началась их беседа: вроде бы ни о чём, но такая важная для обоих. Шото старался навещать маму каждую неделю-две, но в последнее время появлялся в стенах психлечебницы всё реже: то из-за завалов по учёбе, то из-за других инцидентов. Ему нравилось наблюдать за изменениями мамы. Нравилось отслеживать малейшие перемены: от наклона головы до положения ног. Шото любил видеть, как мама становится более раскрепощённой, что невольно и сам открывался больше. Было неловко делиться происшествиями в ЮЭЙ, но он старался говорить о своей жизни как можно больше: после стольких упущенных лет ещё непонятно, сколько лет понадобиться, чтобы их наверстать. – Красивые цветы, – сказал Шото, заметив новый букет на подоконнике. Шото и сам старался приносить цветы, но не всегда получалось, и было приятно видеть, что и без его цветов подоконник не пустует. – Да, – улыбнулась Рей, глядя на собрание гортензий, ромашек и колокольчиков. – Сегодня утром поставили. – У работников здесь хороший вкус. Они погрузились в расслабленное молчание, смотря на подрагивающие на ветру от приоткрытого окна лепестки. В лучах солнца белые цветы практически искрились, светились изнутри. Они были похожи на переливающийся только выпавший снег – такой морозный островок посреди жаркого лета. – Мне кажется… – внезапно подала голос Рей. – Иногда мне кажется, что цветы приносят не работники. Шото удивлённо посмотрел на неё, и Рей, качнув головой, продолжила: – Просто ощущения. Ханако прекрасная девушка, но её букеты часто бывают слегка… не от мира сего, – она посмотрела на Шото с искоркой в глазах, потом снова обратила взор к букету. – А эти цветы такие воздушные, будто в поле собрали. Я спрашивала Ханако об этом, но она никогда не отвечает, где берёт цветы и почему они такие разные. Она ненадолго замолчала, смотря в никуда. Шото видел, как зрачки её бегают туда-сюда, будто рассматривают одну видимую ей картину. – Мама?... – позвал Шото, на миг испугавшись такой перемены. Рей тут же отмерла. – Всё в порядке, просто… Они напоминают мне… "Тойю". Они замолчали. Тойя. Как часто Шото вспоминал его в последнее время... Шото никогда не ходил к его алтарю, не знал, где его могила. Около недели после смерти Тойи Шото провел в больнице. Никто ничего не говорил. Но ловя сочувствующие взгляды, не помня ни одного упоминания Тойи, видя измученных членов семьи, он сам всё понял и медленно задыхался слезами в больничной палате. Засыпал, видел пожар и просыпался с криком от видения накрывающих его горящих балок и груд дерева. От воспоминаний. Его не водили на похороны. Запретили ходить к алтарю. Точнее, не запретили. Он запретил, как запретил горевать или думать о нём, будто пытался залезть к нему в голову и вытащить память о Тойе, которой у Шото и так было не много. Один раз Шото всё же пробрался к алтарю. Смотрел на беззаботную улыбку брата, искрящиеся голубые глаза. А потом снова и снова задыхался от слёз, бежал в комнату и хотел выбросить, искоренить это из памяти, но заставлял себя думать о Тойе, вспоминать Тойю, на зло Старателю и его прихотям. Никому не позволено забрать его мысли. Шото не знал всей истории. Фуюми и Нацуо быстро отдалились, а мама, нанеся ожог, оказалась в лечебнице. Но то, как Старатель относился к смерти Тойи, как называл его слабаком... Шото хотел выжечь ему глотку, и кричать, кричать, чтобы он замолчал и больше никогда не говорил такой бесчувственной бесчеловечной чуши... Его руки вспотели. Он сжал кулаки. – Мама, – проговорил Шото, глядя куда-то в пол. – Я хочу рассказать обо всём сэнсэю. О нашей семье. Он сказал это вслух, снял с души будто сорвал пластырь. Вмиг стало спокойнее, будто все сомнения вдруг угасли, оставив после себя лишь слова. "Я хочу рассказать". Молчание затянулось. Шото хотел поддержки, но теперь подумал, что, наверное, зря сказал это так внезапно. Мама, с её искалеченной психикой, может отреагировать как угодно, при том, что они даже не говорили о Старателе никогда... На миг он вернулся в свои 7 и почувствовал кипяток, льющийся ему на лицо. Наверное, зря он всё это сказал. Шото услышал всхлип. Он резко поднял голову, но нежные руки опередили его, обняв за плечи. Шото нерешительно ответил на объятья, чувствуя дрожь от редких рыданий его матери. Когда через время они отстранились, Шото наконец увидел лицо Рей, заплаканное но... с улыбкой? – Я так рада, Шото, – сказала она дрожащим голосом. – Я так рада... С плеч будто упали валуны, которые Шото долгие годы так упорно тянул на себе, и он чуть не рассмеялся от облегчения. Он передал Рей салфетку, и она, всё с той же улыбкой, вытерла со щёк слёзы. – Я часто думаю о том, что всё могло сложиться иначе. Мой психиатр подвёл меня к мысли, что я сделала всё, что смогла в своей ситуации, и я не должна винить себя за то, к чему всё пришло, но... – Рей сглотнула ком в горле и снова приложила салфетку к глазам. – Но я виню. Не могу не винить. Шото почувствовал, как и его глаза начали слезиться. – Ты ни в чём не виновата, мама. Это он. Это всё он... – Но я должна была защищать вас. Я же ваша мама, как никак. Но я была слишком напугана и слаба, и вот к чему всё пришло... – её речь стала бессвязной, и Шото мог только обнять её снова, чтобы хоть немного облегчить боль, ведь это их общее прошлое, это память, которую они разделяют. – Мне так жаль, Шото. Мне так жаль... Они сидели так долго, очень долго, захлёбываясь горем, о котором им не принято было говорить ни на публике, ни даже в своём кругу. А сейчас, давая выход слезам, Шото подумал: насколько же всё стало бы проще, если бы они говорили между собой всегда. Все они. – Я рада, что ты решился, Шото, – сказала Рей через время. Она выглядела ещё более измученной, но лицо её светилось добротой. – Ты так вырос. Они снова обнялись, и Шото постарался вложить в это всю переполняющую его благодарность. Он сделает это. Ради семьи. Ради Тойи.✚✚✚
Вопреки здравому смыслу, после больницы Шото не пошёл в общежитие. Он пошёл ровно в противоположном направлении – во всех смыслах. И по расположению, и по ощущениям. Перед тем, как пойти к Айзаве, Шото хотел сделать только одну вещь. Закрыть гештальт, посмотреть страху в глаза, встретиться с прошлым лицом к лицу – это можно называть по-разному. Смысл один. Для этого он мог а) пойти на кладбище, расположение которого не знал, и б)... б) пойти к алтарю, в надежде, что нужное окно будет открыто. Уже видя громадный особняк, уверенности поубавилось. Но Шото нужно, просто необходимо было доказать самому себе, что он сможет. Если он убежит от прошлого сейчас, то как сможет рассказать о нём кому-то? Шото мрачно усмехнулся, мысленно поблагодарив Старателя с его отсутствием охранной системы. Этого и при его детстве не было, и пусть раньше это напрягало, сейчас было очень кстати. Шото осторожно вошёл на территорию, держа в голове, что отец может быть дома. Он обошёл здание – слишком большое по площади для одного человека. Для всех шести, если уж на то пошло. Шото подумал, что в общежитии, в своей одной комнате, немного заставленной и слегка тесной, чувствует себя гораздо лучше, чем в таком дорогом огромном особняке. Он невольно замедлил шаг, когда глаза встретили пристроенную часть дома. Ту, что возвели на месте погоревшей комнаты Тойи и рухнувшей под ней остальной части. Шото слегка поджал губы. Эта пристройка почти не выбивалась, непросвещённому человеку и не заметить различий, но Шото знал, знал кошмар, который скрывали эти идеальные стены и окна. И именно в эту часть дома ему нужно было пробраться. Комната Тойи находилась на втором этаже, алтарь – под ней, на первом. Как Шото и предполагал, окно было приоткрыто, и он ухитрился открыть его полностью и быстренько залезть внутрь. Окно за собой прикрыл, чтобы не задувал ветер. После того единственного раза, он больше не приходил сюда. Было слишком больно. И вот он здесь. Спустя столько лет. Шото тихо подошёл к алтарю и сел на колени. Его встретил всё тот же улыбающийся Тойя. На фотографии он был таким счастливым, и Шото стало жаль, что сам он не помнил тот момент. Это был особенный день? Может, его день рожденья или Рождество? Как в этом море гнева и слёз удалось запечатлеть островок счастья? Шото вновь и вновь вглядывался в эти глаза – живые на посмертной фотографии. Казалось, они находились не на своём месте. Он не знал, что чувствовал. В тот первый и последний раз у алтаря ему было так плохо, что теперь, чувствуя только бесконечное сожаление, становилось странно. Так чувствовалась скорбь. Если бы всё было по-другому? Не в момент смерти Тойи, а с самого начала. Если бы их семья была другой? Но она не могла быть другой. Семья Тодороки была построена ради идеального ребёнка, ради Шото. А если бы Старатель был более человечным, менее жестоким и одержимым? Был бы Тойя жив? Шото задумчиво поджал губы. Не будь Старатель зациклен на рождении ребёнка с идеальной причудой, он, Шото, и вовсе не родился бы. Но реальность не такова. Тойя умер в своей комнате. Умер от своей же причуды. Шото сидел у его футона, уже через полчаса выбегал на истошный предсмертный крик, он только видел его живым, а уже через, казалось, пару мгновений видел комнату в синем, беспощадном огне, слышал вопли, бежал, и падал, и смотрел как всё разрушается... Синий огонь ещё долго преследовал его в кошмарах. Сейчас, думая о нём, в голове всплывают совсем другие ассоциации. Тренировочный лагерь и Лига Злодеев, шрамы и скобы, реабилитация... Словом, Даби. Шото смотрел на фотографию. Эти синие, дорогие сердцу глаза вмиг стали совсем не счастливыми. Они стали холодными и озлобленными на мир. Под ними появились фиолетовые шрамы. Скобы. Волосы стали чёрными. Шото задыхался. И смотрел, вглядывался в лицо, которое теперь совсем не знал. Это был не Тойя. Это был Даби. Или наоборот. В голове всё смешалось, и Шото резко встряхнул головой. Это не может быть правдой. Он опять смотрел на фотографию. Это был Тойя. И Даби одновременно, его младшая версия. Те же синие глаза. Тот же синий огонь. Та же ненависть к Старателю и та же забота к Шото. Стало дурно. Шото хотел встать, но не мог. Колени приросли к полу. Желудок скрутило. Голодные лёгкие отчаянно требовали воздуха, но Шото ничего не мог сделать. Только обхватить голову руками и надеяться, что видения пройдут. Но они выбивали ему внутренности снова и снова.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!