13. С первого взгляда

      Астория была похожа на призрака. Дафна чуть не расплакалась, увидев сестру в постели — такую бледную, что цвет ее кожи почти сливался с цветом белых простыней и наволочек. Мадам Помфри стояла у изголовья ее кровати, перемешивая на тумбочке какое-то зелье. Когда Дафна вошла, медсестра подняла на нее встревоженный взгляд.       — Мисс Гринграсс, ваша сестра… — она сжала губы, покачав головой. — Даже не знаю, что сказать. У нее странное состояние. Боюсь, я затрудняюсь в постановке диагноза, и, возможно, ее нужно будет перевести в госпиталь святого Мунго.       — Не нужно, — Дафна качнула головой. — Это… не болезнь. Это проклятие, — и совсем тихо добавила, — Родовое.       — О, — мадам Помфри печально посмотрела на Асторию. — Мне очень жаль. Следовательно, вы знаете, что с ней происходит?       — Да, и знаю, как облегчить ее состояние. Ей нужен покой, а еще — настойка из дягиля, мяты и женьшеня, я сварю и принесу. Нужно давать ей настойку каждые три часа, ночью — реже.       Мадам Помфри хотела что-то ответить, но тут ресницы Астории дрогнули. Дафна села рядом с сестрой, школьная медсестра тихо ушла, оставив их наедине.       — Даф, — прошептала Астория, узнав ее. — Я…       — Все хорошо, Тори, ты в Больничном крыле, — успокаивающе заговорила Дафна, сжав ее ладошку. Но вдруг Астория сказала нечто совершенно невообразимое:       — Кажется, я влюбилась.       — Что? — опешила Дафна. Меньше всего она ожидала услышать это.       — Это так странно, да? — Астория засмеялась. Почти неслышно, совсем не весело, но засмеялась. — Да еще и в такого парня… и с первого взгляда… хотя я и раньше его видела, но… будто внутри что-то щелкнуло. Как в сказке, где спящая принцесса просыпается, видит принца и понимает, что любит его.       — И кто он?       На бесцветных губах Астории отразилась тень мечтательной улыбки.       — Это, конечно, совершенно не тот парень, который должен был мне понравиться, и ты можешь рассердиться… В общем, это Невилл Лонгботтом.       Что?       Дафна широко распахнула глаза, не веря в услышанное. Не могло этого быть, не могло, просто не могло, почему так? Почему Невилл? Почему Астория?       Почему она, Дафна?..       — Я понимаю, что это невозможно, — по-своему истолковала ее взгляд Тори. — Он гриффиндорец, он старше, а мы обе обещаны другим, даже если пока не знаем этого — все равно женихов нам подберут родители. Я не собираюсь кокетничать с ним или что-то вроде того… да я и не умею кокетничать… и сама не знаю, почему он мне понравился, и почему так сильно. Но это… правда сильное чувство.       — Только не говори об этом больше никому, — предупредила Дафна.       — Конечно… только тебе, — Тори чуть крепче сжала ладонь сестры. — На самом деле я рада. Я думала, что никогда не узнаю, что такое — влюбиться… сильно… по-настоящему… я бы хотела испытать это, и теперь… — она закрыла глаза, не прекращая улыбаться.       Дафна дождалась, пока Астория заснет крепче, встала и вышла из палаты.       Невозможно, чтобы это было… так, но Астория ничего не придумала, и говорила уверенно, не в бреду. Ей пятнадцать — действительно, почему бы ей не влюбиться? Но почему, почему, почему в Невилла? Что в нем вообще такого, что на него обратили внимание сразу две дочери народа Туата-де-Дананн?       Он добрый, подумала Дафна. Он сильный — физически и морально. Он храбрый, он веселый, и он симпатичный. Он красивый, если на то пошло. А еще — чистокровный волшебник из благородного рода. На Мабон она поцеловала его, ведомая первобытной страстью, но вчера в подземельях ее вела не магия, не нечто глубинное — она просто хотела его поцеловать. Не потому, что жалела, хотя жалела, хотя приложила все силы, чтобы не разрыдаться, увидев его на цепях — но даже там он не был жалким. Даже там он источал скрытую силу.       Если Астория в него влюбилась… стоит ли Дафне забыть о своих чувствах?       Она даже остановилась на ходу. Какие чувства? Нет у нее никаких чувств! Он ей нравился, и все. Ее тянуло к нему, потому что так сложились обстоятельства. Потому что он был… таким, каким был. Она закончит школу и выйдет замуж за кого-то, на кого укажут родители, как положено чистокровной леди, а если ситуация в магическом мире не изменится, ей даже в сторону Невилла нельзя будет смотреть.

***

      Всю следующую неделю Дафна старательно его избегала. Невилл не заметил бы, если бы не пытался, наоборот, приблизиться к ней — сесть рядом на уроке, пройти мимо по коридору, как угодно исхитриться, чтобы увидеть ее и чтобы самому попасться ей на глаза. Заговорить с ней он не решался — она всем видом давала понять, что не хочет, а он не хотел лезть ей в душу; ее сестра заболела, естественно, что ей не до общения. После уроков Дафна шла в Больничное крыло, проводила там много времени, и Невилл не видел ее ни на трибунах, ни в библиотеке; вне занятий — только в Большом Зале.       Этого было мало. Раньше Невилл никогда бы не подумал, что будет в ком-то так сильно нуждаться — он был один и привык к одиночеству, когда у него появились друзья, то ценил их, но у него не было потребности видеть их каждый день. Видеть Дафну вдруг стало необходимостью.       Близился Йоль. Хогвартс преобразился в преддверии Рождества — на дверях висели венки из остролиста и плюща, а на подоконниках искрился созданный магией снег.       Листовки Луны и ее домовиков действовали гораздо лучше надписей на стенах — привлекали меньше внимания профессоров и Кэрроу и попадали точно в руки учеников. Кто-то находил их свернутыми в трубочку и заткнутыми за край учебника, кто-то — в виде оригами на своей подушке, кто-то — в кармане мантии или между страницами книги. Листовки были простыми, написанными от руки, но почерк Луны узнать было невозможно и на каждой он был разным. Текст тоже был разным и направленным каждый для своей аудитории: гриффиндорцы и участники Армии Дамблдора получали послания о том, что мобилизация продолжается и они не сдались, хаффлпаффцы и рейвенкловцы — о том, что надежда все еще есть и надеждой могут быть они сами, а слизеринцы — о магглах.       «Люди, не имеющие магической силы, сильны в другом, — писала Луна. — Посмотрите, какие картины они рисуют, какие пишут книги, стихи и музыку, какие создают скульптуры. Посмотрите, какие они изобретают технологии: например, телевидение и интернет… Чтобы создать это без магии, нужно быть гениями, и те, кто это создал — гениальны, и по-своему они волшебники, пусть волшебная палочка в их руках не выбросит даже одной искры…»       Постепенно листовки распространялись по школе. Кто-то прятал их — в большинстве своем прятали, хотя должны были доносить преподавателям, но те, кто донес бы, листовки не получали, а если брали их в руки, то листы бумаги воспламенялись прежде, чем написанное на них успевали прочесть.       Действовало ли это, Невилл все еще не знал, но они не молчали, и это было уже хорошо. Все равно любые их усилия не помогли бы, но и сдаваться было нельзя.       Кэрроу мучили не только его — в следующий раз, когда Амикус предложил пытать первокурсников, заменить их вызвался Шеймус; тогда урок был сдвоенным с Хаффлпаффом. В следующий раз — Майкл Корнер. Невилл чувствовал себя странно; он не просил их, но с чего должен был, если они решали поступить так сами? Почему он вдруг сделал вывод, что именно он — главная заточка для ножей Пожирателей Смерти? Шеймус так и спросил, и от этого Невиллу стало очень тепло.       Но в остальное время ему было холодно — это был другой холод, не тот, от которого мерзнет тело. Душа леденела, покрываясь инеем; Невилл видел блеск волос Дафны, и иней таял, но терял ее из поля зрения и лед возвращался.       Если бы он не знал, что за ней наблюдают и каждый ее шаг оценивают — плюнул бы на смущение и на все условности, подошел к ней и снова сказал бы, что любит. Или поцеловал бы ее сам, первым, и если бы она оттолкнула — просто знал бы, что так делать нельзя. Но нельзя было не просто целовать ее — даже говорить «привет».

***

      Восемнадцатого декабря Большой Зал встретил учеников светом сотен свечей, парящих среди ветвей огромных елей — таких высоких, что их верхушки почти терялись в зачарованном потолке. Ели переливались яркими гирляндами и разноцветными блестящими шарами, вдоль стен и над столами факультетов вилась омела, а пустые рыцарские доспехи кто-то украсил колпаками Санты. Потолок изменился, вместо ставшей уже привычной серости демонстрируя падающий снег и вспышки северного сияния, которые озаряли зал зелеными, синими и пурпурными огнями.       Северус Снейп поднялся, и все шепотки в зале мгновенно затихли. Невилл напрягся, уже не ожидая ничего хорошего.       — Все вы и так знаете, что приближается Йоль, — он говорил негромко, но все его слышали. — В связи с этим, мною было принято решение провести Йольский бал, — Снейп поднял руку, пресекая на корню новую волну шепотков. — Бал состоится вечером двадцать четвертого декабря. Начало в восемь часов. Форма одежды — парадная мантия или платье. Надеюсь, вы все хорошо проведете время.       Он опустился на место. Невилл усилием воли не посмотрел за стол Слизерина; ясно, как день, что он не мог пригласить Дафну. Даже на один танец.       — Пойдешь со мной? — шепнула Джинни.       — Угу, — это было лучшим выходом. К Джинни Невилл был безразличен, как к девушке, прекрасно знал, что она это знает и любит Гарри, а еще знал, что те студенты, которые не пойдут на бал, могут попасть под подозрения. — Постой, а Луна с кем? — опомнился он; все-таки у Джинни был более широкий выбор кавалеров, например, Дин или Майкл, а Луна почти ни с кем, кроме них двоих, не общалась.       — Не знаю, — озадачилась Джинни. — Может, правда лучше пригласи ее, а если у нее уже есть кто-то на примете — тогда пойдем вместе?       Невилл кивнул. Тайком все же бросил взгляд на стол под изумрудно-серебряными знаменами, увидел золотой блеск локонов Дафны и быстро отвел глаза.

***

      После уроков Невилл нашел Луну в библиотеке — она писала эссе по Зельеварению, но вокруг нее лежали самые разные книги — и по Чарам, и по Древним Рунам, и неожиданный томик маггловской Агаты Кристи. Сев напротив нее, спросил прямо:       — Хочешь пойти со мной на бал?       Луна подняла на него глаза — будто вспоминала, кто он такой. Моргнула, улыбнулась краем губ и сказала:       — Прости, но я уже иду с другим.       С другим? Луна? Хотя, почему нет? Она стала симпатичной девушкой, более того — она стала очень красивой девушкой, а ее странности придавали ей шарма. Если в четырнадцать ее дразнили чокнутой, то теперь ей было шестнадцать и она выглядела скорее загадочной.       — С кем? — все-таки спросил Невилл.       — Секрет, — пропела она. — Увидишь.       Оставалось надеяться, что кавалером Луны был не кентавр, домовой эльф или Хагрид — зная ее, она могла выкинуть и нечто такое.