18. Самый страшный кошмар

      «Армия Дамблдора: мобилизация продолжается!»       Увидев эту надпись на стене, Невилл похолодел — сделать это могла только Джинни. Кто же еще, если отвечали за граффити они двое… и зачем это ей, он же сказал — больше никаких надписей, да и листовки все равно продолжали распространяться, несмотря на то, что Луны не было в школе — теперь их писали домовики, а может, Луна заготовила их заранее, предусмотрев вариант развития событий, в котором не вернется в Хогвартс или будет вынуждена его покинуть. Зачем тогда нужны граффити? Чтобы еще сильнее разозлить Кэрроу?       Он поднял волшебную палочку, чтобы стереть надпись, но так и замер — не мог. Не решался. Они же правда пытались сопротивляться, у них что-то, может, даже получалось, возобновление надписей могло придать воодушевления всем, особенно после того, что случилось с Майклом… Опустив палочку, Невилл зашагал прочь, оставив надпись, как есть. По пути к Большому Залу заметил еще одну — «Фениксы всегда восстают из пепла!», а у входа в Большой Зал — «Бойтесь возмездия!»       В Большой Зал он входил с таким ощущением, что идет на эшафот. С утра бушевала буря; темно-свинцовое небо затягивали тучи, метелица, яростно хлестала по оконному стеклу, а порывы ветра завывали в дымоходах. Дафна сидела за столом Слизерина и от этого Невиллу стало чуть радостней на душе.       Она же все равно придет к нему. Что бы Кэрроу с ним ни сделали — она придет… хотя не стоило так сильно полагаться на нее, она не обязана постоянно с ним возиться, но Невилл не мог не надеяться, что в случае чего она опять унесет его боль в своих прохладных ладонях — и дело было не в том, что он хотел так избавиться от боли. Дело было в том, что так он мог с ней увидеться.       Сев рядом с Джинни, Невилл покосился на нее с неодобрением, получив в ответ такой же хмурый взгляд — хмурый, упрямый и решительный. В чем-то он ее понимал; Майкл был ее парнем, хотя Джинни все время любила только Гарри, с Майклом она тоже была близка, и, видя, что с ним сделали, она, конечно же, пришла в ярость, а так как надписи были единственным, что она могла сделать — это она и сделала.       — Лонгботтом! — прогрохотал Амикус.       Вот оно. Невилл встал. Чувство дежавю пронзило до кончиков пальцев.       — Я говорил, что сделаю, если снова поймаю тебя на вандализме? Я вырежу все твои каракули на тебе!       — Это не он! — вскочила Джинни. — Это сделала я!       — Что ж, тогда придется вырезать все то же самое на тебе, — отозвалась Алекто.       — Нет, она этого не делала, это был я, — быстро выпалил Невилл. — Я это придумал… подговорил ее…       — Нет, это был я! — вдруг неожиданно заявил Шеймус. Шеймус, который совершенно точно не был причастен к граффити.       — И я тоже! — следом за ним выкрикнул Терри Бут с Рейвенкло.       — И я! — заявила Ханна Аббот, поднимаясь из-за стола Хаффлпаффа.       — И я тоже! — вскочила Лаванда Браун.       — И я!       — И я!       — И я тоже!       Старшекурсники трех факультетов, кроме Слизерина, один за другим вставали и повторяли, что и они писали на стенах. Кэрроу только головами вертели, а Невилл не верил в происходящее — они правда… будто… объединились? И те, кто был среди Армии Дамблдора, и те, кого с ними не было… Братья Криви, сестры Патил, Фэй Данбар, Демельза Робинс, Ричи Кут и Джимми Пикс, Эрни МакМиллан, Майкл Корнер — тот все еще выглядел ужасно, но тоже вскочил и заявил, что делал граффити. Их вдруг стало так много, что если бы Кэрроу пытали всех, то это было бы пыткой и для самих палачей — так много им бы пришлось потратить сил.       — Заткнитесь, щенки! — взревел Амикус. — Лонгботтом, не пытайся прикрываться ими, главный зачинщик — ты!       — Нет! — рявкнула Джинни.       — Да, это я! — повысил голос Невилл.       — Прекратите этот балаган, — как обычно, Снейпу не нужно было кричать, чтобы все затихли. Он обвел зал пристальным пронзительным взглядом. — Рисовали, как вы говорите, все, но если главным был Лонгботтом, тогда и отвечать ему. Мисс Уизли, если вы так настаиваете на своей причастности к вандализму, то и вы также будете наказаны. Если желаете заняться ими вместо завтрака, Кэрроу — займитесь, но я бы на вашем месте сначала поел.       Близнецы переглянулись.       — Мы поедим позже, — сказала Алекто.       Невилл мог бы выхватить палочку, попытаться противостоять им, мог сделать это сейчас, мог и раньше, но… это бы только все усугубило, более того, в таком случае они предъявили бы ему нападение на преподавателей, доведя чуть ли не до Азкабана, а может, и туда — поэтому он не стал сопротивляться. В который раз.

***

      Его снова отвели в подземелья Слизерина, но не стали подвешивать на цепи — миновали их, остановившись перед дубовой дверью, окованной ржавым железом. В верхней части двери было большое зарешеченное окошко. Рядом в свете факела, виднелся небольшой выступ, на котором лежала мятая тряпка.       Амикус дернул дверь, и та со скрежетом распахнулась. Слабый свет из коридора немного проникал внутрь каземата, но дальше нескольких метров растворялся в полумраке. Толкнув Невилла в спину, Кэрроу бросил в него Инкарцеро, веревка перехватила руки за спиной — уже почти привычно, и его оставили в ледяном, сыром каменном мешке.       Паршиво, но не так жутко, как раньше — ни плетей, ни Круциатуса, никакой боли. Веревки врезались в запястья, но это была ерунда по сравнению с тем, что приходилось терпеть раньше. Он не был прикован, не стоял на коленях, мог ходить — хотя в темноте, тишине и холоде находиться было неприятно, но Невилл решил, что это сравнительно мягкое наказание.       Как же он ошибался.       Минуты тянулись одна за другой; веревки начали врезаться в кожу болезненно, оставляя жгучие багровые полосы, холод проникал сквозь мантию до самых костей, от жажды во рту пересохло так, что язык прилипал к небу, а желудок сводило от голода.       Время перестало существовать. Невилл ходил от одной стены к другой, чтобы размять затекшие мышцы, а когда уставал — приходилось сидеть на полу. Мысли кружились в бешеном танце: что стало с Джинни? А с другими? Шеймус, Майкл, Колин, все остальные — Невилла охватывал ужас от мысли, что они пострадали из-за него. Из-за желания поддержать его.       Наконец он стал терять реальность: перед глазами плыли расплывчатые пятна, тени на стенах будто двигались сами по себе, и хотя Невилл пытался сопротивляться, сил не оставалось, и он, обессилев, провалился в бездну — а очнулся от резкого, ледяного озноба, который пронзил насквозь. Перед ним лежало что-то… кто-то.       Сфокусировав зрение, Невилл всмотрелся — и ему показалось, что он падает.       Ее не могло здесь быть, но это была она: бледная, с закрытыми глазами, волосы разметались по полу. Дафна лежала неподвижно, на ее лице Невилл различил едва заметный синяк, мантия на плече была надорвана — ее пытали? Ее тоже? Ее… как они могли тронуть ее?       Как они могли…       Невилл двинулся вперед, наклонился над ней, всмотрелся в лицо — и мир исчез, погас, перевернулся, рассыпаясь на части.       Она была мертва.       Сначала Невилл не понял, что крик, отчаянный и хриплый, принадлежал ему. Он хотел схватить ее за плечи, встряхнуть, попробовать разбудить — но не решился, лишь склонился над ней, невесомо коснулся лбом ее лба и позвал, как будто мог докричаться до нее:       — Дафна! Даф, пожалуйста!              У ее поцелуев был вкус осенних яблок и корицы… Она так забавно смущалась… Ни у кого он не видел настолько зеленых глаз…       — Проснись!       Она улыбалась так, что солнце становилось светлее… От нее пахло весенними цветами… Она так вдохновенно говорила об искусстве, не подозревая, что она сама была искусством…       — Умоляю тебя!       За пару месяцев эта девушка стала всей его жизнью, даже если не принадлежала ему… и как он будет жить без нее? Жить, зная, что она погибла по его вине?       Как?       — Даф!       — Ридикулус!       Тело мигнуло и исчезло. Невилл вскинул залитое слезами лицо к решеткам на двери, за которыми стояла… за которыми стояла Дафна. Живая, хотя такая же бледная, как та, что была мертвой. В ее дрожащей руке была палочка… она сказала «ридикулус»… это был боггарт? Мертвая Дафна была всего лишь боггартом?       Издав короткий вскрик, Невилл вскочил на ноги, бросился к двери и судорожно вцепился в холодные металлические прутья.       — Ты… ты жива?       — Да, — она просунула ладонь между прутьями, коснулась его кисти, обхватила запястье, ласково погладив след от веревки. У нее были теплые руки. Наклонившись, Невилл поймал ее пальцы губами.       — Господи, я думал, что сойду с ума…       — Что они сделали? — спросила Дафна. — Они тебя… — ее голос сорвался и она не смогла договорить. Невилл мотнул головой.       — Они ничего не сделали, просто связали и закрыли.       — И забросили к тебе боггарта.       — Главное, что это был всего лишь боггарт…       Впервые Дафна видела его таким — почти безумным. Раньше после пыток у него в глазах тоже блестели слезы, но… не такие. Он не плакал тогда — не так. Сейчас же он плакал по-настоящему, его трясло, и Дафна знала — если бы их не разделяла дверь, он бы схватил ее в объятия, осыпая поцелуями лицо. Ей бы так этого хотелось, ее ужасало понимание, что ей придется оставить его здесь… и поражало то, насколько он на самом деле боялся ее потерять. Значит, он правда настолько сильно ее полюбил, если боггарт стал ее мертвым телом — не Уизли, не Лавгуд, не его бабушки, а ее?       — Если бы это была ты, я бы умер, — зашептал Невилл. — Я и так почти умер… когда увидел…       Если бы она не пришла сейчас, с ужасом поняла Дафна, он бы действительно сломался. Кэрроу играли по-крупному, играли грязно, калечили не только тело, но и душу — и за что? Опять за надписи? За призывы к сопротивлению?       — Ты не умер и ты не умрешь, — сказала она. — И я тоже не умерла и не умру. Все будет хорошо… — эти слова звучали так нелепо в темном каземате. Невилл крепче сжал в пальцах прутья решетки, навалившись на дверь.       — Если ты… если можешь… побудь тут хоть еще минуту, — взмолился он. — Только если для тебя это не опасно… пожалуйста, — его взгляд метался по ее лицу. Дафне передалась его дрожь.       — Я здесь, — шепнула она. — Я с тобой. Я… — «всегда буду с тобой», — этого она не сказала, не могла такого обещать, и больше ничего не говорила — вместо этого тихо запела. Так тихо, что Невиллу казалось, будто это шелестит листва в древних священных рощах, будто духи шепчутся в диких травах, и он мягко опустился на пол, смыкая веки и погружаясь в сон, где было теплое лето, яркий цветочный луг и чистое ясное небо, и где его лица касались нежные ладони, утирая слезы со щек и кровь с губ.