XV

МАТЧ ЗАКОНЧЕН СО СЧЕТОМ 3:4,

ПОБЕДУ ОДЕРЖАЛА КОМАНДА СБОРНОЙ КАНАДЫ

— Анна Петровна, а что это был за цирк на льду? — Спросил Локтев, выходя в холл вместе со мной. — Максим Эдуардович, а где вы сейчас? Так с командой надо было разговаривать до игры, к не после. Я вас очень прошу, пожалуйста, выйдите сейчас в холл. Нам тоже есть о чем с вами поговорить. И захватите с собой Макеева. Мужчина положил трубку и убрал телефона в карман, разворачиваясь ко мне лицом. — Антон Сергеевич, игра была достойная, просто им не повезло. — Анна Петровна, не надо оправдывать своего мужа. — Сказал Локтев смотря на меня. — У него есть язык и он все сам объяснит. А вот и они. Из-за моей спины появились Максим и Сережа, по лицам обоих было понятно, что итогом сегодняшней игры оба недовольны. — Как это так? Команда вела со счетом 3:1, а потом взять и отдать игру! — Сказал Локтев, немного повышая голос. — Антон Сергеевич. — Что Антон Сергеевич? — Это хоккей, мы играли с канадцами. — Сказал Максим, смотря на мужчину. — Так я знаю, что вы играли. Только вы что сказали перед матчем? Что? Значит ваши слова ничего не стоят? — Вы меня конечно простите, а что собственно случилось? — Сказал Сережа, обращая внимание на себя. — Не понял? — Спросил Локтев, сурово смотря на Макеева. — Да команда в овертайме уступила более сильному сопернику, я не вижу никакой катастрофы в этом. — Серьезно? На кубке надежд у вас тоже никакой катастрофы не было? Вы что забыли? — Совершенно верно, сделали выводы, забыли и поехали дальше. — Молодой человек, вы что хамить не собрались? — Нет, Антон Сергеевич, — Ответил Макеев спокойным голосом, — вам хамить я не собираюсь, мы просто разговариваем. — Так вот завтра утром у меня в кабинете и поговорим. — С удовольствием. — Сказал Сергей, смотря, как Локтев удаляется от нас. — Оно тебе надо было? — Спросил Стрельцов шокировано смотря на друга. — А он у тебя нахватался, — Сказала я, забирая сумку с диванчика собираясь уходить. — До завтра, Сергей Петрович, Максим Эдуардович.

***

Вечер опустился на город тяжёлым пледом — серым, вязким, безликим. Я сидела на диване, завернувшись в плед, но он не грел. Телевизор бормотал что-то в фоновом режиме — какой-то фильм, лица мелькали на экране, а я даже не пыталась вникнуть. Сюжет проходил мимо, как прохожие на улице: есть, но ничего не значит. Все мои мысли были где-то далеко. Там, где тревожно, где сердце сжимается при каждом воспоминании и каждом шорохе ночи. Там, где страх тихо шепчет на ухо, даже когда всё вроде бы хорошо. Щёлкнул замок, и в прихожей послышались шаги. — Анюта, ты дома? — голос Максима, знакомый до дрожи, до мурашек. Раньше он согревал, а теперь… теперь я не знала, что за ним последует: ласка или упрёк. Я не ответила. Не было сил. Только сжала пальцами край пледа и уставилась в экран, делая вид, что смотрю. Он вошёл в комнату, остановился в дверях. Поставил сумку на пол, сел на край столика и смотрел. Я чувствовала его взгляд. Он прожигал. — Чего молчишь? — спросил спокойно, но с нажимом. — Давай поговорим? Объясни, что происходит. Я не пошевелилась. — А что должно происходить? — сдержанно произнесла я, не отрывая взгляда от экрана. — Я смотрю кино. Ты же вроде не стеклянный. Он подошёл ближе, опустился на колени, положил подбородок на мою руку, как всегда делал, когда хотел, чтобы я растаяла. Как в старые добрые. Но теперь… это работало не так просто. — Аня, поговори со мной, — тихо сказал он. — Я уже говорила сегодня: нам не о чем говорить. — Я убрала руку. Медленно. Осознанно. Это был жест защиты, не агрессии. Он молча потянулся к пульту и выключил телевизор. В комнате сразу стало тише. Слишком тише. — Всё. Кино закончилось. Пока ты не скажешь, что с тобой. Я наконец перевела взгляд на него. Устало, без злости. — А давай ты сначала скажешь, что происходит с тобой? Он удивился. — В каком смысле? Я тяжело вздохнула, как будто не воздух, а груз со стены пыталась вдохнуть. — В том, что ты обвиняешь меня в травмах своих игроков. Что ты хватаешь меня так, что на коже остаются следы. Что ты снова ревнуешь к Доминику, как будто мы не проходили это всё уже. — Аня… — Нет. Не перебивай. — Голос дрогнул, но я держалась. — Ты обещал, Максим. Обещал, что справишься с собой. Что твоя вспыльчивость — не моя проблема. Где всё это? Он замолчал. Я продолжила. — Если бы Доминик тогда подал заявление, ты бы сейчас не тренировал, а отбывал срок. Но он промолчал. Вы вроде как наладили отношения. Или нет? — Мы… держим нейтралитет. Я грустно усмехнулась. — Ну вот и держите. — Я опустила взгляд, но потом снова посмотрела на него и осторожно взяла его руку. — Макс… хватит испытывать меня. Прошу. — Ты боишься меня? — Его голос стал тише. — Я боюсь всего. — призналась я. — Я не сплю ночами. Не могу нормально есть, думать, дышать. Ты — там, на льду, в аду из напряжения. А я — тут, одна. С нашим сыном. И всё, что ты приносишь с собой, срывается на меня. Но я не железная. Я не справляюсь. Максим резко потянулся к моей руке, поцеловал её, горячо, с какой-то паникой во взгляде. — Анюта… прости меня. Я идиот. Придурок. Эгоист. Но… я так сильно тебя люблю. И я боюсь. Боюсь потерять тебя. Вас. Я сдалась. Внутри что-то дрогнуло и раскололось. Я протянула руки. — Обними меня. Он тут же пересел рядом, обнял крепко-крепко, будто собирал из осколков. — Почему ты не можешь спать? — прошептал он, целуя в висок. — Мне страшно, Макс. — Я вцепилась в его футболку. — Страшно, что всё повторится. Как тогда. — Эй, эй… — Он вытер мои слёзы. — Не надо, слышишь? С ним всё будет хорошо. Я тебе клянусь. Через три года мы уже будем искать ему клюшку по росту. Я закрыла глаза, будто хотела поверить в это. — Мне снится тот день… когда ты пришёл в больницу. Когда врач нам всё объяснял… — Нет. Анна Петровна, всё. Хватит. — Он резко, но мягко остановил меня. — Не пускай в себя это. Не сейчас. Я кивнула и уткнулась носом в его грудь. Сердце билось. Ровно. Он был здесь. Сейчас. — Я люблю тебя, Макс. — А кошмары начались когда? — Как ты уехал на сборы. Я не могу спать без тебя. Ты же знаешь… Он кивнул, задумался. А потом сказал просто: — Значит, будем исправлять. С сегодняшнего дня — каждый вечер я дома. А утром снова на базу. И так — пока не встанешь на ноги. — Ты серьёзно? — Я серьёзно. Потому что люблю. И потому что ты — мой дом.

POV Максим

Конечно. Вот продолжение сцены — поздний вечер, спальня. Аня наконец уснула, а Максим лежит рядом, не в силах замкнуть глаза. Его мысли — это внутренний монолог мужчины, который пытается разобраться в себе, в своих страхах, ошибках и в той любви, которая держит его на плаву. --- Темнота в спальне была плотной, почти вязкой, как одеяло, которым укрывались от тревог. Лишь мерцание уличного фонаря через щель в занавеске отбрасывало тусклый свет на стену. Аня спала. Наконец-то. Спокойно, ровно дышала, уткнувшись носом мне в плечо. Она выглядела уставшей даже во сне. Как будто эта беременность — не только про тело, а про душу тоже. Она словно несла на себе не ребёнка, а всю боль последних лет. Я аккуратно провёл пальцами по её спине, стараясь не разбудить. Тепло. Живая. Моя. А сам... не мог уснуть. Страх сидел где-то в груди, как застрявший ком. Не давал расслабиться. Не отпускал. Всё вроде бы позади — мы поговорили, я покаялся, она простила, но почему тогда внутри так чёртовски пусто? Я идиот. Сколько раз себе это говорил? Мало. Ещё раз: **идиот**. Как можно было довести её до такого состояния? До бессонницы. До слёз. До этого болезненного “я боюсь”. Она же — сильная. Упертая. Гордая. А я умудрился сломать её изнутри своими ревностями, вспышками, нервами. Доминик. Да ну его к чёрту. Это же не про него было. Это про мою неуверенность, про какие-то незажившие раны, про то, что я до сих пор чувствую себя пацаном, которому вот-вот всё сломают и отнимут. Я боюсь. Очень боюсь. Не за себя — за них. За неё и за сына. Я помню ту боль, когда в больнице врач смотрел на нас и говорил холодным голосом, без эмоций, без сочувствия. Как будто сообщал прогноз погоды. Помню, как держал её за руку, а сам не знал, выдержу ли. И теперь — это снова. Этот срок. Этот страх. Аня крепче прижалась. Будто почувствовала что-то во сне. Или, может, просто искала тепло. Защиту. Меня. Я должен быть для неё опорой. Не бурей. Не причиной слёз. Хватит психовать, хватит тащить хоккей домой, хватит искать виноватых. Виноват я. Я, который не справляется со своими демонами. Но я хотя бы теперь понимаю это. Каждый вечер — домой. Обещал — значит, сделаю. Даже если на базу придётся ехать на рассвете. Я должен быть рядом. И точка. Потому что она — мой человек. Та, с кем я хочу встречать утро. Та, которую не имею права терять. Я склонился и поцеловал её в висок. Осторожно. Как извинение. Как клятву. — Я рядом, слышишь? — прошептал я ей едва слышно. — И всё будет хорошо. Я не дам случиться прошлому снова. Она не проснулась. Но в ответ её пальцы сжали мою руку. Легонько. Почти на грани сна. И мне стало чуть легче. Потому что, несмотря на всё — она верит в меня. А значит, я не имею права больше подвести.

***

Я проснулся от звонка — короткого, резкого, будто вырванного из сна вместе со мной. Телефон вибрировал на тумбочке, и дисплей светился тусклым утренним светом. — Федерация, — пробормотал я, потерев глаза и сев на край кровати. Разговор был недолгим: из приёмной Локтёва. Просили срочно подъехать. Пока собирался, краем глаза наблюдал за Анютой. Она спала на боку, прижав ладонь к животу, дышала тихо и глубоко. Выглядела умиротворённой, и я невольно задержал взгляд. В такие моменты особенно остро понимал: вот оно — моё всё. Вся причина бороться, терпеть, меняться. Я прошёл в спальню снова — нужно было достать пиджак из шкафа. Услышав, как я открываю створку, Аня потянулась и приоткрыла глаза. Улыбнулась. — Ты куда так рано? — спросила она всё ещё немного сонным голосом, мягким, как утро само. — Из федерации звонили. Надо к Локтеву заехать, — ответил я, нащупывая нужную вешалку и вытаскивая пиджак. — Завтрак приготовил, поешь обязательно, ладно? Я сел рядом, погладил её по волосам. Она повернулась ко мне, приподнялась на локте и поцеловала в щёку. — Хорошо. Удачи тебе, — сказала она с той самой искренностью, в которой всегда было больше поддержки, чем в любых речах. — Она не помешает. Особенно если Локтев с утра в настроении "поставить всех на место", — усмехнулся я и поднялся. — Всё, я пошёл. — Макс. — М? — Я люблю тебя. Я остановился у двери, обернулся. Она лежала с полурассыпавшимися волосами, укрытая пледом, с тёплым взглядом, в котором было столько тишины, тепла и веры, что у меня сжалось в груди. — И я тебя, Анют. Очень. Послал ей воздушный поцелуй и вышел, стараясь идти тише. Она осталась в комнате, а я уносил с собой её "люблю" — как броню на грядущий день.

***

Выслушивая претензии Локтева в его кабинете, я с трудом удерживал внимание на разговоре. Он говорил громко, резко, с жестами и пафосом, но всё, что доходило до меня, звучало как сквозь ватную стену. Единственное, о чём я по-настоящему думал, — это об Ане. О том, как она плакала вчера в моих объятиях. Как пыталась не показать страх, но он звучал в каждом её слове. После нашего разговора чемпионат мира окончательно перестал казаться мне самым важным событием в жизни. Лишь бы с ней всё было хорошо. — Максим Эдуардович, я ещё раз хочу напомнить, что следующий чемпионат мира в нашей стране пройдёт неизвестно когда, — сказал Локтев, размахивая руками. — Если мы сейчас этим не воспользуемся… — Я всё понимаю, Антон Сергеевич, — ответил я, стараясь не показать, насколько мне сейчас плевать на этот кубок. — Не заметно. Почему на игре с Канадой были проблемы с составом? — По объективным причинам. — По каким? — В последний момент два защитника выпали из строя. Ну чё я могу с этим сделать? — Вы что, их на тренировках гробите, что ли? — Почему сразу гробите? Так сложились обстоятельства. — Красивая фраза. Мне наверху прикажете её озвучить? — Ну мы правда стараемся, Антон Сергеевич. — Особенно твой второй тренер родственник, у которого хамить получается лучше, чем с командой работать. Я напрягся, почувствовал, как сжались пальцы. Вот и пошло по личному. — А при чём тут родственник? — Думаешь, я не знаю, что твоя жена его родная сестра? — А это тут при чём? Макеев — хороший тренер. Ну сказал что-то где-то не так, ну что… ну простите его, это эмоции, сразу после игры. — Мне эмоции нужны на льду! А не за его пределами, — Локтев уже почти кричал. — Ещё раз повторяю, мне нужен Кубок мира. А иначе тренеров с фамилиями Стрельцов и Макеев в России больше не будет. Я смотрел на него, но видел не лицо руководителя, а глаза Ани — испуганные, полные тревоги и надежды. Я помнил, как она шептала ночью, что боится. И в этот момент я понял: неважно, что скажет Локтев. Неважно, сколько угроз прозвучит. Я сделаю всё, что в моих силах. Но ради неё. Не ради кубков. Не ради карьеры. — Понял, — сказал я, вставая. — Будем работать. И вышел, оставив за собой кабинет, наполненный гулом давления, которому я больше не собирался подчиняться.

***

После встречи с Локтевым я приехал на арену, где через час должна была начаться тренировка сборной. Аня написала, что уже приехала и сидит, пьёт чай с братом в тренерской. Тихо подойдя к приоткрытой двери, я услышал разговор жены и Макеева. — Разобрались в своих проблемах-то? — спросил Серёжа. — Каких, Сереня? — ответила Аня. — Ну вы с Максом ходите несколько дней уже не разговариваете толком, пытаетесь уколоть друг друга. — Ну укалывать кого-то — это моя фишка, — сказала Аня, отпивая чай из кружки. — А так да, не переживай, мы и не такое переживали. — Поделишься? — Прошлое осталось в прошлом, Сереня… — Всем привет, — сказал я, зайдя в тренерскую. — Ну что там? — спросила Аня, тут же вставая с дивана. — Где? — спросил я, обнимая её и целуя в щёку. — Ну ты же из федерации, — сказал Серёжа, смотря на нас. — А, да нормально всё, похвалили по всем направлениям. Паспортные данные взяли, сказали премию выпишут. — Ты всё шутишь? Мы же серьёзно спрашиваем. — сказала Аня, серьёзно взглянув на меня. — Сильно за меня прилетело? — спросил Серёжа с таким же серьёзным взглядом. — Да перестаньте вы, нормально всё, — сказал я, махнув рукой и улыбнувшись. — Нам про Словакию надо думать, а вы тут чай пьёте. — А я что? — спросила Аня, садясь обратно на диван. — Серёжа сидит звенья тасует. — Дай посмотрю. Пока я смотрел на звенья, в дверь постучали и в тренерскую зашёл ВасГен. — Я к вам с хорошей новостью. — Говори, не томи. — С завтрашнего дня Бондаря можно будет нагружать по полной. — Отлично, спасибо. — Ну че тогда, заново тасовать придётся. — Ну давайте тасуйте, а я ещё чаю себе налью, — сказала девушка, вновь встав с дивана и двинувшись в сторону чайника. Я прекрасно знал, что если Аня много пьёт чай или же, как было до беременности, кофе, то она не завтракала. — Ты завтракала сегодня? — спросил я, взглянув на неё и поняв, что приготовленный мной завтрак так и остался стоять на плите. — Ань, ну… — Ты когда ушёл, я так сладко уснула, — сказала она, мило улыбнувшись. — А когда проснулась — уже было не до завтрака. — Вот что прикажешь с ней делать? — вздохнул я, глядя на её улыбку.

***

После тренировки мы с Аней и Серегой вышли из арены через служебный вход. На улице уже стояла вся команда. Я понимал, что без меня Аня не сможет спокойно спать — её переживания всегда вызывают бессонницу, а если удаётся уснуть, то снятся кошмары. Переговорив с Макеевым, я решил ночевать дома, а утром ездить либо на базу, либо сразу на арену. — Серёжа, у парней сегодня свободное время, да? — спросила Аня, когда мы выходили на улицу. — Да, а что? — ответил Макеев. — Казанцев спрашивает, пойдут ли они на матчи группы Б, — сказала Аня, держа в руках телефон. — Сейчас узнаем, — сказал Сергей, открывая дверь и пропуская сестру на улицу, где стояли парни. — Ну что, все пообедали? — спросил он, пока я забрасывал сумку на заднее сиденье нашей с Аней машины. — Да, — дружно ответили хоккеисты. Быстро закрыв дверь, я подошёл обратно к Макееву и Ане. Она тут же развернулась и передала мне свою сумку. — На матч группы Б кто-нибудь хочет сходить? — спросил Макеев. — На какой? Первый или второй? — уточнила я. — Американцы с финнами поздновато играют, нам бы уже отдыхать. А вот чехи с белорусами — в самый раз, — объяснил Серёжа, глядя на хоккеистов. — Я бы посмотрел, — сказал кто-то из парней. — Лучше чем по телевизору, — поддержал другой. — Кто ещё? — спросил Макеев. Аня тут поняла, что билеты нужно брать на всю команду, и быстро начала писать сообщение Казанцеву. — Да я думаю, все хотят поболеть за братьев наших славян, — улыбнулся один из парней. — Игорь, кстати, чехи тоже славяне, — сказала Аня с улыбкой, направляясь за билетами и возвращаясь к входной двери служебного входа. — Я это и имел в виду — кто-то за чехов, кто-то за белорусов, — добавил Дрозд после дружного смеха всей команды. — Сейчас Анна Петровна билеты вам принесёт, не расходитесь, — сказал Макеев и повернулся ко мне. — Всё-таки домой? — Да, так надо, — ответил я. — Посвяти меня? Какие-то проблемы? — спросил он. — Серёжа, спроси у своей сестры, — улыбнулся я, протягивая руку. — Она не любит, когда я обсуждаю наши проблемы. — Понял, наберу её вечером, — сказал Макеев, пожимая руку. Я посмотрел на хоккеистов, которые оживлённо общались. — Так, парни, после матча все в автобус и на базу, — громче сказал я, подходя к машине и открывая пассажирскую дверь для жены. — Всем до завтра. — А вы что с нами на базу не поедете? — спросил один из самых любопытных. — Березин, тебе же сказали «до завтра», чего вопросы? — ответил Серёжа, заметив, как Аня выходит из ледового комплекса. — Вот и билеты. — Держи, Игорь, раздашь всем, — сказала Аня, оглядываясь и замечая меня. — Всем хорошего дня. Она подошла к брату, чмокнула его в щёку, улыбаясь, и пошла ко мне. Перед тем, как сесть в машину, поцеловала меня в губы. — Серёжа, если что — на телефоне, — сказал я, закрывая дверь, когда Аня уселась. — Хорошо, — ответил Макеев.