глава 2

      Ламберт слишком быстро доедает ужин, а затем сидит, задумчиво разглядывая свою кружку с элем, пока Эскель не фыркает и не толкает его локтем — мягко, насколько это вообще возможно для ведьмаков, — и говорит:       — Давай, иди. Она все время на тебя смотрит.       — Она что? — отвечает Ламберт, мгновенно жалея, что вообще открыл рот. Он прищуривается, скользя взглядом через весь стол — мимо Эскеля, цветочка, Геральта, детеныша, Йеннифер, Весемира и всех остальных, — и действительно видит, как Милена украдкой бросает взгляды в его сторону, наполовину закрывая лицо бокалом вина. О, любопытно, значит, она нравится Йеннифер — что-то новенькое. Щеки Милены розовеют, когда она замечает, что Ламберт смотрит в ответ; она поспешно опускает голову, словно на самом деле всего лишь отпивала глоток вина.       Затем Милена ставит бокал на стол, снова поднимая глаза — робко и немного нервно, — ловит его взгляд, заливается еще бóльшим румянцем и улыбается.       Ламберт откидывается на стуле, как будто его только что сбил с ног мул — опыт, к сожалению, ему знакомый. Мулы — те еще ублюдки. Блять, она такая... она такая чертовски милая. Как она вообще может улыбаться такому ничтожному ублюдку, как он?       Эскель подпирает кулаком подбородок и одаривает Ламберта задумчивым взглядом.       — Ну и ну, — говорит он через мгновение.       — Иди нахуй, — ворчит Ламберт по привычке.       — Нет, спасибо, ты совершенно не в моем вкусе, — отвечает Эскель. — Зато, похоже, во вкусе Милены, черт ее знает, почему. У нее на сегодня нет планов. Тебе стоит это исправить.       — Иди нахуй, — повторяет Ламберт, а затем поднимается с места. Что... что, блять, ему сказать?       Цветочек, откинувшись на спинку стула, легонько касается его локтя, когда тот проходит мимо.       — Хочешь совет?       Ламберт кивает. Он не думает, что тот станет измываться над ним. Не в этот раз. У него, конечно, есть эта замечательная склонность к язвительности, но только если кто-то действительно заслужил.       — Два совета, — начинает цветочек. — С недавнего времени у нее новая комната. Можешь предложить помощь — мебель передвинуть или что-то в этом роде.       Ламберт снова кивает. Перетаскивать мебель — дело нехитрое. Или он мог бы показать Милене, где находятся общие шкафы с бельем, если ей понадобятся еще одеяла или что-нибудь подобное.       — Или, если хочешь ее действительно заинтересовать, предложи научить ее владеть кинжалом.       Глаза Ламберта ползут на лоб.       — Она… но… я?       — У тебя хорошо получается с Цири, — вставляет Геральт. В уголках его губ играет еле заметная улыбка, которая, впрочем, совершенно не выглядит, как насмешка, и от всей этой доброты Ламберт едва сдерживается, чтобы что-нибудь не ударить.       Детеныш энергично кивает.       — Ты хороший учитель, дядя Ламберт! — заявляет она, а затем широко улыбается, ярко и задорно. — Ты должен быть добрым с Миленой, потому что она моя фрейлина, и я должна ее защищать. Но ей наверняка понравится, если ты научишь ее пользоваться кинжалом. А она может чему-нибудь научить тебя! Милена будет учить меня вышивать.       Это… слишком много информации за раз.       — Не уверен, что хочу учиться вышивке, детеныш, — отвечает Ламберт, потому что это самый безопасный комментарий ко всей этой куче слов.       — Зря, — вставляет цветочек, пряча (неудачно) улыбку за своей рукой. Йеннифер фыркает в бокал с вином.       — Идите нахуй, — бросает им Ламберт, а затем добавляет, обращаясь к детенышу: — Буду вести себя прилично. Ну. Постараюсь.       — Хорошо, — соглашается детеныш, кивая.       Ламберт направляется вдоль стола, пока этот разговор не перерос в настоящий бардак. Если цветочек чувствовал себя именно так, в то время, как все делали ставки, когда же Геральт, наконец, трахнет его, то Ламберт теперь испытывает к нему гораздо больше сочувствия.       Милена поднимает взгляд, когда он подходит к ней, а затем встает. Она такая, блять, хрупкая. Ее макушка едва достигает плеча Ламберта, и он мог бы полностью обвить ее талию своими руками. Ее руки стройные и изящные, на половине пальцев — кольца, — маленькие, серебряные, нежные и красивые. Темные волосы собраны в какую-то замысловатую косу — которую Ламберт не смог бы повторить, даже если бы попытался — с вплетенной в них лентой, отбрасывающей блики на свету. Милена пахнет розами. Это ужасно отвлекает.       Научить ее драться? Они что, все с ума посходили? Он же, блять, просто сломает ее!       Хотя Ламберт ни разу не причинял вреда детенышу… Если он просто будет обращаться с Миленой так же — как будто она такая же маленькая, как и детеныш… что, в общем-то, почти так и есть — Цири — достаточно высокая девочка для своего возраста, а Милена — не высокая женщина... возможно, это сработает?       — Я… — начинает Ламберт, но не особо понимает, как продолжить предложение без блять и, возможно, помогите.‎       Милена чуть склоняет голову в сторону, в ее глазах — любопытство.       — Ты, случайно, не занят? — спрашивает она. Ламберт молча кивает. Милена краснеет, но не прерывает зрительного контакта. — Возможно, ты хотел бы… эм… провести со мной время? Может быть?       Ламберт снова кивает, чересчур охотно. Блять, почему он не может нормально говорить?       — Цветочек сказал… — произносит Ламберт и опять замолкает, потому что блять, она вообще понимает о ком он?       — Цветочек? — переспрашивает Милена, а затем смеется. Чертовски очаровательно. Ламберт не привык думать о чем-то как об очаровательном. Очаровательно — это для... для детей, говорящих о зайчиках или чем-то подобном. Но Милена — очаровательная. Пиздец. — Ты называешь Лютика «цветочком»?       Бля.       — Да, — отвечает Ламберт, и она снова тихо смеется, пряча улыбку за ладонью‎, и, к счастью, не придает этому большого значения.       — И что же он сказал? — спрашивает Милена.       — Сказал, что ты… я мог бы… кинжалы?       Да блять, он гораздо более красноречив, серьезно.       — О! — восклицает Милена, ее прекрасные темные глаза широко распахиваются. — Я бы очень хотела научиться пользоваться кинжалом, если бы ты был не против научить меня.       Ха. Все… оказалось куда проще, чем Ламберт предполагал. Он протягивает Милене руку — потому что, кажется, ей понравился этот жест, когда Ламберт предложил показать библиотеку в тот вечер, — и она аккуратно кладет свою маленькую ручку на изгиб его локтя, а затем улыбается.       В крепости есть тренировочный зал, который практически не используется — ведьмаки предпочитают тренироваться на улице, только если погода не оказывается реально дерьмовой, — так что он ведет ее туда. Они проходят практически половину пути, когда Ламберт опускает взгляд на стройные руки Милены и осознает, что его кинжалы будут для нее слишком громоздкими. Значит, в оружейную. Там должно быть что-то поменьше.       Глаза Милены округляются, когда он открывает дверь оружейной.       — Здесь… очень много мечей, — тихо произносит она.       — Да, — соглашается Ламберт, подходя к стойкам с кинжалами. Самые маленькие — для младших учеников — стоят в передних рядах. Большинство из них, вероятно, все равно будут слишком тяжелыми для нее; Ламберт понятия не имеет, тренируют ли дочерей герцогов хоть чему-то физическому, но полагает, что вряд ли. Хотя у них есть несколько сетов, которые некоторые из ведьмаков оставили только потому, что они красивые; особенно это касается Журавлей. Была бы воля Ламберта, он бы переименовал их в Сорок, учитывая склонность тех подбирать все блестящее и приносить в Каэр Морхен.       — Вот. — Он снимает с полки изящный клинок, протягивая его Милене рукоятью вперед. — Этот слишком тяжелый?       Милена берет кинжал с осторожностью, будто боится, что тот укусит. Ламберт качает головой и протягивает руку, чтобы поправить ее хватку; чтобы клинок не выскользнул из ее ладони при первом же движении. И только тогда, запоздало, когда его пальцы уже обернуты вокруг ее запястья, он понимает, что прикоснулся к ней кожа к коже.       — Ебать, — вырывается у него, а уши становятся малинового оттенка. У нее невероятно мягкая кожа, а ручка — такая маленькая по сравнению с его собственной.       — Эм. — Милена заливается краской в равной степени, не меньше. — Это… так я должна держать его?       Мозг Ламберта, этот ужасный, предательский орган, тут же подбрасывает ему совершенно иной контекст, в котором она могла бы задать подобный вопрос, и он всерьез задумывается, не слишком ли поздно сброситься с Тропы и притвориться, что он никогда не проходил Испытаний.       — Да, — отвечает Ламберт, и его голос звучит сдавленно даже для собственных ушей. — Держи достаточно крепко, чтобы он не выпал, но не настолько, чтобы свело пальцы.       — Поняла, — отзывается Милена. Ламберт все еще держит ее руку. Он отпускает так резко, будто обжегся.       — Не тяжелый? — снова спрашивает он.       Милена приподнимает кинжал, задумчиво переворачивая его в руке; ее хватка на этот раз более правильная.       — Не думаю, — отвечает она после небольшой паузы.       — Ладно. — Ламберт снимает с полки второй кинжал из сета. — Мы… я могу достать тебе ножны для них. Если все получится.       Милена кивает.       — А я не должна… — начинает она, а затем замолкает, нахмурившись — и о, нет, эта маленькая морщинка на ее лбу и то, как морщится ее носик — просто выводят его из равновесия. — При дворе моего отца стража, кажется, тренировалась с тупым оружием или деревянным. Должна ли я?..       Ламберт… честно говоря, об этом даже и не задумывался, потому что ведьмаки не пользуются тренировочным оружием. Они предпочитают живую сталь. Но Милена — не ведьмак, и если она поранится, то на ней не заживет все за считанные минуты, как на нем.       — Я возьму деревянный, — говорит он. — Я не причиню тебе вреда.       Пиздец, сама мысль о том, чтобы пустить кровь — нет. Ебать, нет. Каждый ведьмак в Каэр Морхене до сих пор приходит в себя после кошмарного запаха крови цветочка. Ламберт абсолютно, блять, точно не собирается узнавать запах крови Милены.       Милена моргает, глядя на него снизу вверх.       — Полагаю, ты не беспокоишься о том, что я могу навредить тебе, — озвучивает она через мгновение с легкой улыбкой на губах.       — Ты, вероятно, и не сможешь, — честно признается Ламберт. — Да и на мне все заживет, как на собаке. Ну, только если тебе реально не повезет попасть в артерию или типа того.       — Я бы очень этого не хотела, — медленно произносит Милена, побледнев от одной лишь мысли.       — Ты не попадешь, — успокаивает ее Ламберт. — Правда. На начальном этапе мы будем оттачивать только движения. Какое-то время тебе даже не надо будет пытаться меня ударить. Ну, только если я сам не проебусь, наверное.       Милена хихикает, и это намного лучше, чем видеть ее обеспокоенной.       — Хорошо, — соглашается она. — Если ты уверен.       Ламберт кивает и ведет Милену по коридору в тренировочный зал. Это просторная комната, и в ней, кроме них двоих — больше никого; все остальные на улице. Ламберт, впрочем, и не нуждается сейчас в зрителях. Если бы кто-нибудь, кто угодно начал подшучивать, он, скорее всего, не выдержал бы и кому-нибудь врезал.       — Ладно, — начинает он, кладя второй кинжал на одну из скамей. — Итак. Первое правило. Не попади в себя.       Милена моргает пару раз, а затем — медленно — ухмыляется. Широко, и сладко, и, о блять, какая же она красивая. Что еще он может выдать, чтобы она продолжала улыбаться? Ламберт ведь вовсе не шутил — это одно из первых наставлений Весемира для стажеров, — но если Милена будет так ему улыбаться...       — Острие — для другого человека? — спрашивает она. — По крайней мере, так мне говорили.       Милена подшучивает над ним и улыбается. Блять. Ламберт прочищает горло, прежде чем ответить.       — Да, острый… острый конец в другого типа. Очень важная часть.       Милена кивает. Ламберт сглатывает.       — Второе — стойка, — продолжает он. — Баланс. Если тебя сбивают с ног — это плохо. Так что. Вот так.       Он ставит ноги в положение, которому учат каждого ведьмака: так, чтобы можно было легко двигаться в любом направлении, слегка согнув колени, готовый к действию. Этому обучают задолго до Испытаний, еще до того, как им дают в руки настоящее оружие: стоять именно так, двигаться вот так — быстро, ловко, сбалансированно. Потому что если упадешь, подняться будет чертовски сложно, прежде чем тот — или то, — кто пытается тебя убить, не воспользуется шансом, чтобы закончить начатое.       Трудно сказать, правильная ли у Милены стойка, из-за всех этих юбок. Было бы проще, если бы она была без них.       Если бы она была в брюках. Не если бы она... Если бы...       Ламберт прячет лицо в руках и тихо чертыхается. Нахуй его мозг.       — Ты в порядке? — спрашивает Милена. Она пахнет тревогой. Она выглядит обеспокоенной, когда Ламберт украдкой смотрит на нее сквозь пальцы.       — Да. В порядке, — отвечает Ламберт, с усилием возвращая свои мысли к обучению. — Итак. Если стоять вот так, то можно легко двигаться вперед, назад или вбок, видишь?       Милена внимательно следит за его движениями, а затем пытается их повторить. Спустя мгновение она хмурится, кладет кинжал на скамью, приподнимает свои юбки, и... ебаный рот, Ламберт видит ее лодыжки.       Ламберт — взрослый ведьмак, ладно? Он в буквальном смысле трахал шлюх, провел десятилетия на Пути и знает, как выглядит обнаженная женщина. Он не должен быть полностью отвлечен видом пары стройных лодыжек в милых шелковых чулках голубого цвета. Блять.       Хотя это очень красивые лодыжки.       — Так? — спрашивает она, и Ламберт приседает, чтобы взглянуть получше.       — Левую ногу чуть-чуть наружу, — подсказывает он через мгновение. — И колени согни немного сильнее. Да, вот так.       Милена делает несколько шагов — вперед, назад, влево, вправо.       — О! — восклицает она. — Это немного похоже на танец, не так ли?       — Я... думаю, да, — отвечает Ламберт, вспоминая, как цветочек учил их дворцовым танцам перед той поездкой в Реданию. Стойка и правда немного похожа.       — Ну, это облегчает задачу, — говорит Милена, чуть смещая свой вес, и ее движения становятся правильными, плавными и легкими. — Я люблю танцевать.       Ламберт встает.       — Тогда думай об этом как о танце, только с ножами, — соглашается он. — И. Ну. С колкими ударами по партнеру, полагаю.       — У меня было немало танцевальных партнеров, которых я бы предпочла заколоть, — задумчиво протягивает Милена.       — Надеюсь, не меня, — выпаливает Ламберт. Он танцевал с ней уже десяток раз под прекрасную музыку цветочка, и она всегда казалась счастливой — даже сама приглашала его на танец, и не раз. Она бы не стала, если бы ей не нравилось, верно?       — Однозначно не тебя, — отвечает Милена. — Ты не старик в три раза старше меня, распускающий руки при каждом удобном и не очень случае.       — Эм, — вырывается у Ламберта; он хмурится. — Вероятно, я примерно в три раза старше тебя.       Это же плохо, да? Скорее всего да.       Милена моргает.       — Правда? Ты так не выглядишь.       — Ведьмаки медленно стареют, — объясняет Ламберт. — Мне… — Он быстро подсчитывает в уме; честно говоря, он давненько потерял счет, поскольку его возраст особо нигде не играет роли. — …восемьдесят с чем-то?       Милена слегка склоняет голову на бок, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Значит, примерно в четыре раза старше меня, — говорит она наконец. — И все равно ты не распускаешь руки и, думаю, не ищешь третью жену, чтобы она заботилась о тебе на старости лет.       Блять, Ламберт ненавидит все в этом предложении и то, что оно подразумевает о дворе Редании.       — Я еще даже не близок к старости, — отвечает он. — Есть еще пара сотен лет в запасе.       Брови Милены взлетают вверх.       — Сколько лет мастеру Весемиру? — спрашивает она.       — Не уверен, — пожимает плечами Ламберт. — Триста или что-то вроде того?       — Боги милостивые, — выдыхает Милена. — Что ж. Ладно.       — Итак, сражение немного схоже с танцем, — продолжает Ламберт, отчаянно пытаясь перевести разговор в другое русло, во что-то менее неловкое, чем напоминание о том, насколько она чертовски молода, мила и... что она вообще делает, улыбаясь вот так такому колючему засранцу, как он? — Поэтому. Эм. Попробуй… попробуй держать дистанцию между нами всегда одинаковой.       Милена слегка хмурится, ее брови сосредоточенно сходятся вместе — о нет, это тоже мило, — и кивает. Ламберт делает шаг вперед, а она отступает назад, легко удерживая баланс. Вперед, назад, влево, вправо, меняя дистанцию и направление случайным образом, Ламберт ведет ее по залу, а она следит за его грудью — хорошо, это именно то место, куда ей нужно смотреть, чтобы заметить первые признаки движений его рук — и подстраивается, шаг за шагом, легко и плавно, как на танцполе.       Он останавливается, когда сердцебиение Милены учащается — Ламберт практически уверен, что это немного быстровато для человека, — а на ее лбу скапливаются маленькие капельки пота. Но Милена поспевала за ним. Она чертовски хорошо справилась.       — Отлично, — хвалит Ламберт, и Милена заливается румянцем. — В следующий раз попробуем с кинжалом. Просто чтобы ты привыкла к его весу.       — Логично, — отвечает она, улыбаясь. — Неудивительно, что ты так хорошо танцуешь, если сперва научился этому.       Милена думает, что он хорошо танцует. Ей нравится танцевать с ним. Уши Ламберта снова горят.       — Если танцы хоть немного напоминают сражение — ты быстро освоишь кинжалы, — говорит он, надеясь, что это прозвучало как комплимент, как и подразумевалось. Ламберт не привык делать комплименты.       Милена одаривает его такой сладкой улыбкой, что Ламберту кажется, будто его сердце вот-вот остановится в груди.       — Благодарю, — отвечает она, сама утонченность и грация. Блять, что она делает, проводя время с таким неотесанным ублюдком, как он?       Ламберт достаточно эгоистичен, чтобы не спрашивать, потому что тогда она может понять, насколько это плохая идея. Но он правда, действительно хочет узнать, почему — почему она здесь, в этой холодной темной крепости, разговаривает с ним, учится у него, танцует с ним, флиртует с ним, когда явно создана для южных дворов и утонченных ухаживаний, для мягкоруких сыновей благородного происхождения, которых никогда не учат обращаться с мечом тяжелее рапиры, и то только для виду.       Не для ведьмака с грубыми, мозолистыми руками и шрамами, которых не сосчитать, с характером, как у бомбы с коротким запалом, и со словарным запасом, который больше подошел бы для канализаций, а не для цивилизованного общества.       Милена скоро все поймет. А до тех пор Ламберт достаточно ужасен, чтобы дорожить ее улыбками, прикосновениями хрупких рук к своим и тем, как она льнет к нему, когда они танцуют, и успокаивающим ароматом ее парфюма.       — Проводишь меня до моей комнаты? — спрашивает Милена, и Ламберт предлагает ей руку, подхватывает кинжалы, проходя мимо скамьи, и сопровождает Милену до ее новой комнаты, как настоящий джентльмен. Хотя, наверное, настоящий джентльмен не думал бы весь путь о том, чтобы прижаться носом к изгибу ее шеи и вдохнуть запах роз и пота, и, быть может, даже украдкой лизнуть, чтобы понять, какова ее кожа на вкус.       Милена открывает дверь в свою комнату и оборачивается, слегка хмурясь.       — Ты ведь... я знаю, что все мои умения, вероятно, кажутся здесь, в Каэр Морхене, очень глупыми, — тихо произносит она. — Но если есть что-то, чему ты хотел бы научиться, я буду рада... обменяться уроками, чтобы не чувствовать, что навязываюсь.       — Не навязываешься, — отвечает Ламберт, и он хотел бы сказать, что ему не нужны никакие уроки — точно не вышивание, независимо от того, что думает детеныш, — но его взгляд снова задерживается на ее замысловатых косах. — Может быть... это? — Он протягивая руку, касаясь ее блестящих волос.       — Это? — спрашивает Милена, подтягивая косу к своему лицу и удивленно моргая.— О! Косы?       Ламберт кивает. Блять, это тупо, она ведь наверняка будет… в ужасе или оскорблена, или…       — С радостью, — отзывается Милена, снова улыбаясь своей широкой, сладкой улыбкой. — Мы можем потренироваться завтра? Ты мог бы… помочь мне заплести волосы перед тем, как начнем?       — Да, — соглашается Ламберт; слишком быстро, слишком нетерпеливо, но Милена продолжает улыбаться, и пахнет она счастьем, светом и радостью, как летние цветы.       — Спасибо, — говорит она, и Ламберт кивает. Милена заходит в свою комнату и закрывает дверь, а он осознает, что все это время держал кинжалы.       Ладно. Хорошо. Он пойдет сделает для них ножны. И тогда сможет подарить их ей завтра.       О, блять, если она будет учить его заплетать косы — он будет прикасаться к ее волосам.       Это.       Ебать.       Он по уши в дерьме.