глава 4

      Прошло пять дней с тех пор, как Ламберт начал учить Милену обращаться с кинжалом; она все так же приходит каждый день после обеда, улыбается ему, позволяет заплетать ей волосы и учится — медленно, но учится — держать кинжал и двигаться с ним. Она пока не заклеймила его тупоголовым засранцем, чтобы не проводить с ним время. Она носит его косы за ужином, гордо держа голову, даже когда Ламберт прекрасно видит, что получилось криво или немного неаккуратно. Он все еще не привык к ощущению ее гладких, мягких волос на своих мозолистых руках. За эти дни Милена танцевала с ним дважды — в те вечера, когда цветочек играл подходящую для танцев музыку, — и ни с кем другим, кроме него и детеныша.       Ламберт не совсем понимает, чем все это заслужил. Он прекрасно осознает, что так или иначе остается раздражительным кретином с чересчур грязным языком, а Милена просто...       Кажется, совершенно не придает этому значения?       Это сбивает с толку, но Ламберт не настолько глуп, чтобы испортить все намеренно.       Именно поэтому он ужасно зол, когда ебаный Кловис случайно ломает ему ебаную руку. Она заживет дня через два-три — ведьмачье исцеление — действительно вещь, — но до тех пор он не сможет держать кинжал.       Ламберт приходит в тренировочный зал с рукой на перевязи — Трисс строго следит за подобным и орет на каждого, кто не дает ей залечить травмы, которые не заживут к ужину, — и Милена смотрит на него огромными глазами.       — Что случилось? — спрашивает она, с ужасом глядя на него; ее руки порхают, словно она хочет прикоснуться, но боится сделать еще хуже.       — Ебаный Кловис, — мрачно отвечает Ламберт. — Швырнул меня в стену. Опять.       — Опять?.. — переспрашивает Милена.       — Ну, предыдущий раз был лет десять назад, — объясняет Ламберт, потому что, если уж быть честным, так и есть, но подобное не забывается. — Через пару дней все будет в порядке. Просто пиздецки раздражает.       — Ах, ведьмачья регенерация… — медленно произносит Милена. — Сломанная рука для тебя — это просто неудобство, верно?       — Да, — отвечает Ламберт. — Если перелом чистый, как этот, то да. — Он пожимает плечом здоровой руки. — Хочешь поработать с ногами?       — Разве это… не потревожит твою руку? — спрашивает Милена. — Мы можем просто посидеть и поговорить, знаешь. Или прогуляться, или… — Она замолкает со слегка растерянным видом.       Честно говоря, просто посидеть и поговорить было бы довольно здорово. Ламберт мог бы провести пару часов за упражнениями, но одна из неприятных особенностей ведьмачьего метаболизма в том, что обезболивающие на них почти не действуют, поэтому его рука действительно ноет.       — Я... мы можем посидеть, — неуверенно бормочет он, сомневаясь, правда ли Милена захочет провести пару часов за разговором с таким ворчливым придурком, как он.       — Мне было бы в радость, — соглашается Милена, а затем колеблется. — Ты можешь назвать это глупостью, — продолжает она, — но в Редании иногда, если двое... ухаживают друг за другом и проводят время, просто разговаривая, один может... сесть у ног другого, положив голову ему на колени. Тебе бы... это понравилось?       Сесть у ее ног и положить голову ей на колени.       Понравилось бы ему это?       — Да, — отвечает он, недоумевая, не скрывается ли здесь какой-то подвох, но все равно плюхается перед ближайшей скамьей. Милена садится за ним, аккуратно расправляя свои юбки, а Ламберт откидывается назад, и — о, боже, ебать — она начинает очень нежно перебирать его коротко остриженные волосы.       И это охуеть как приятно.       Ламберт закрывает глаза и просто, блять, наслаждается. Неудивительно, что у Геральта всегда такой идиотский вид, когда цветочек играет с его волосами. Это охрененно потрясающе. У Милены идеально ухоженные ногти, которыми она слегка царапает кожу его головы как раз в нужных местах, отчего Ламберт чувствует себя ебаным котом, которого почесывают за ушами. Он не уверен, может ли мурчать, но ему отчаянно хочется.       А еще Милена пахнет счастьем. Как будто это доставляет ей такое же удовольствие, как и Ламберту — просто сидеть здесь, ласково перебирая его волосы, наслаждаясь тишиной вместе.       Она, правда, упоминала разговор. А прошлым вечером она говорила что-то о поэзии. Ламберт не знает ни одного стихотворения, если не считать действительно пошлых песен, что закрепились у него в памяти, но цитировать их Милене он явно не собирается. Да и в библиотеке Каэр Морхена вряд ли найдется хоть один сборник поэзии — Ламберт уверен. Но все же...       — Поэзия, — начинает он, и Милена тихо мычит в ответ. — Я совершенно ничего не знаю.       — Я немножко знаю, — отвечает она. — Я не как Лютик, я не думаю стихами, но каждая дворянка в Редании должна уметь поддержать хотя бы самый простой разговор о поэзии. Это одна из так называемых «благородных наук». — В ее голосе звучит легкая насмешка. — Среди всех других очень полезных вещей, которым нас обучают. — Милена делает паузу, ее пальцы продолжают мягко гладить его волосы, а затем добавляет: — Есть одно стихотворение, которое я прочла достаточно давно и всегда считала его забавным. А потом встретила тебя, и теперь оно уже не кажется смешным, оно... чувственное.       Это, откровенно говоря, немного настораживает.       — Продолжай, — с опаской просит Ламберт.       — Дай-ка вспомнить, как там было… — Милена тихо напевает себе под нос. — А, точно.       Они пришли твои пороки       Мне перечислить не спеша.       Я рассмеялась, чуть дыша,       Мне все они — давно знакомы.       Ах, как слепы ведь те умы:       Не видят, словно, эти грубияны,       Как я люблю твои изъяны.       Ламберт растерянно моргает, слишком ошеломленный, чтобы выдавить из себя хотя бы слово. Милена улыбается ему сверху вниз, так сладко и мягко; ее руки — невероятно нежные, и Ламберт ощущает тепло ее ног спиной даже сквозь юбки ее платья и свою рубаху. А еще Милена невероятно пахнет — розами и счастьем.       — Бля, — выдыхает он через долгое мгновение, а Милена хихикает.       Как я люблю твои изъяны.       Это не «ты придурок, но каким-то образом мне нравишься». Это — непостижимое, невероятное и невозможное — «ты придурок, и мне это нравится».       — Я… мне очень нравится это стихотворение, — в конце концов произносит Ламберт. «Очень нравится» звучит как-то не совсем точно — оно почему-то задевает его за живое, но это приятная боль, совсем не похожая на перелом руки. Однако более подходящих слов у него нет, так что приходится довольствоваться этим.       — Вот и хорошо, — улыбается Милена. — А чему учат ведьмаков, если вам не нужно заучивать стихи?       Ламберт снова закрывает глаза. Обычно говорить об этом непросто, но пальцы Милены творят такие приятные вещи в его волосах, что ему на удивление комфортно, да и рука ноет гораздо меньше.       — Мы заучиваем наизусть кучу эликсиров, — отвечает он. — И монстров: как они выглядят, как сражаются, как их убивать. — Ламберт замолкает, пытаясь вспомнить хоть что-то из обучения ведьмаков, что не ужаснет благородную дворянку. — Языки.       — На скольких ты говоришь? — спрашивает Милена.              — Всеобщий, нильфгаардский и скеллигский диалекты, Старшая Речь, — перечисляет Ламберт. — И могу сквернословить на языке гномов и краснолюдов.       Милена хихикает.       — Ну конечно.       Тон ее голоса такой теплый и ласковый, словно ее одновременно забавляет и восхищает его привычка учить ругательства на всех языках.       — А чему учат благородных дам? — спрашивает Ламберт.       — Вышивке, — отвечает Милена. — Управлению хозяйством. Базовым навыкам работы с травами. Этикету. Еще я могу играть на арфе — правда, не очень хорошо, — немного рисовать и довольно точно оценивать стоимость и качество ткани или украшений. Танцам, разумеется. Формальной переписке — есть даже книги с таблицами, объясняющими, как писать письма почти для любого случая.       — Это звучит пиздецки скучно, — признается Ламберт. — Ну, письма, я имею в виду.       — О да, — соглашается Милена. — Но как только ты привыкаешь к формулировкам, становится проще видеть, что люди действительно пытаются сказать между всеми этими вежливыми оборотами. Это почти как второй язык — все имеет скрытые значения, а еще есть язык цветов, так что если кто-то отправляет письмо с букетом — на расшифровку того, что они на самом деле имели в виду, уходит полчаса.       — Какого хуя, — недоверчиво пыхтит Ламберт.       Милена смеется.       — Честно говоря, это одна из причин, почему мне здесь так нравится, — говорит она, словно доверяя ему секрет. — Здесь никто не прячет ложь за красивыми словами и цветами. Все говорят именно то, что имеют в виду, ну, или почти. Это так освежает. — Один из ее пальцев скользит по изгибу уха Ламберта, и тот вздрагивает от неожиданного удовольствия. — Ты ничего не скрываешь, — добавляет Милена еще мягче. — Это так приятно, не ломать голову, почему ты проводишь со мной время — ради политики, богатства, желания заполучить титулованную жену или чего-то еще ради. Ты просто… просто хочешь быть со мной.       Ламберт открывает глаза, и улыбка на ее лице — даже в перевернутом виде — настолько ослепительно влюбленная, что он невольно начинает думать, что весь этот день — какой-то сон. Может быть, Трисс напичкала его чем-то, что вызывает у ведьмаков галлюцинации? Никто в здравом уме не может смотреть на него так. Это просто невозможно. Но ее запах реальный, ее руки ощущаются реально, и даже в галлюцинации он вряд ли смог бы вообразить ту сладкую радость, что светится в ее темных глазах.       — Я... мне нравится проводить время с тобой, — выдавливает он, мысленно проклиная свою несуразность.       — А мне — с тобой, — отвечает Милена; в ее запахе и сердцебиении нет ни капли лжи.       Ламберт искренне не знает, что он сделал такого, чтобы оказаться здесь, вот так, но, что бы это ни было, он отчаянно хочет повторить это снова.

×××

      — Цветочек, — окликает Ламберт позднее тем же днем, и тот издает довольный звук со своего места на коленях Геральта напротив Ламберта в горячем источнике. — У тебя есть... у тебя есть книги с поэзией?       Это заставляет цветочка открыть глаза и задумчиво посмотреть на Ламберта.       — Несколько, — отвечает он. — Думаю, могу раздобыть и больше, если попрошу Йен по-хорошему. Зачем тебе?       Геральт наблюдает за ними с крошечной самодовольной улыбкой. Ублюдок. Эскель хотя бы делает вид, что не подслушивает.       — Неважно, — бурчит Ламберт. Он никак не может сообразить, как сказать вслух, что хочет найти стихотворение, которое заставит Милену почувствовать себя так же… так же тепло и счастливо, как то, которое она прочитала ему.       — Нет-нет-нет, никаких «неважно», — отзывается цветочек. — Если тебе нужна поэзия, я найду тебе поэзию. Эпос? Лимерики? Любовные стихи? Ты только скажи — и я найду.       Как же, блять, бесит, что на цветочка невозможно по-настоящему разозлиться за его поддразнивания, потому что потом он берет и выдает что-то вот такое.       — Любовные, — бормочет Ламберт, и цветочек бросает взгляд на Эскеля, явно удерживая того от каких-либо комментариев.       — Договорились, — просто говорит он. — Дай мне три дня, и я принесу тебе целую подборку.       А потом, слава ебучим богам, он начинает трепаться о чем-то другом — о какой-то женщине из Оксенфурта, у которой был книжный магазин с тайной дверью, ведущей в целую комнату, полную похабных романов.       — Вы бы это видели, — весело рассказывает он, развалившись на Геральте и жестикулируя обеими руками. Геральт держит цветочка за талию, чтобы тот не соскользнул и не ушел под воду, и смотрит на своего консорта с какой-то глупой, но совершенно счастливой улыбкой. — Просто — стены, от пола до потолка, заваленные развратом; было потрясающе. Конечно, цены кусались, но! — Цветочек касается собственного носа, изображая как можно более хитрый вид, но выходит не очень. Эскель уже тихо смеется. — Такие книги нельзя напечатать, их приходится переписывать от руки, потому что ни одна типография в Редании не рискнет издать что-то такое, опасаясь конфискации за пособничество разврату. Так что если ты был умным малым и обладал по-настоящему элегантным почерком — а у меня он, конечно же, такой, — ты мог заключить с владелицей сделку!       — Ты переписывал их для нее, — вставляет Эскель, ухмыляясь.       — О да, половина моих карманных денег каждый год в университете была заработана именно так, — гордо заявляет цветочек. — И я многому научился. Конечно, ничего из этого нельзя было сдать на оценку, но знания никогда не бывают лишними.       Геральт хмыкает, явно очень забавляясь.       — Не хмыкай мне тут, — парирует цветочек с широкой ухмылкой. — Не вижу, чтобы ты жаловался на мое обширное и разнообразное знание. — Он поворачивается лицом к Геральту и невероятно комично поднимает брови. Эскель валится на плечо Ламберта — на здоровое, слава, блять, богам — и трясется от смеха.       — Не жалуюсь, — отвечает Геральт с таким довольным видом, что это бесит. — Может, сделаю пару заметок.       Цветочек заливается хохотом.       — Ты, — задыхается он, — ты не меньший вредитель, чем Цири! Вот откуда у нее это, да?       — Хм, — тянет Геральт с самодовольным видом.       Ламберт... на самом деле хочет, чтобы Милена была здесь. Она слишком, слишком некомфортно чувствует себя в общих купальнях, чтобы присоединиться к их обычному ритуалу перед ужином, но он хочет, чтобы она была рядом, смеялась над цветочком, прижималась к его плечу и, может, снова перебирала пальцами его волосы.       Или сидела у него на коленях, как цветочек сидит у Геральта — близко, в безопасности, счастливая и защищенная.       Хотя, с другой стороны, ему, наверное, не стоит думать о том, как Милена сидит у него на коленях. Вода приглушает запахи, но он точно не хочет, чтобы Эскель начал задавать вопросы о том, почему Ламберт вдруг начал пахнуть возбуждением посреди купания.       Вероятно, он и не спросит Милену, думает ли она, что когда-нибудь сможет привыкнуть к общим купальням Каэр Морхена и захочет ли присоединиться к нему. Это... это может плохо кончиться.       Как, блять, Геральт умудряется не пахнуть похотью все время, Ламберт не имеет ни малейшего представления. Цветочек, конечно, пахнет — причем буквально каждую секунду, пока Геральт находится в пределах его видимости. Все ведьмаки в крепости давно к этому привыкли. Геральт, романтичный ублюдок, вместо этого пахнет любовью каждый раз, когда хотя бы думает о барде. Это на самом деле очень мило, чего Ламберт, конечно же, никогда не признает вслух.       Когда Геральт впервые начал собирать всех ведьмаков в ту неудержимую армию, которой они стали, немало ведьмаков из других Школ считали его слабым, потому что он не пах гневом все время. Геральт довольно быстро выбил из них все это дерьмо — Ламберт до сих пор с удовольствием вспоминает, как Белый Волк избивал по два-три ведьмака за раз, и это было неебически восхитительно. Но все же довольно необычно, как Геральт пахнет любовью, когда думает о Лютике или детеныше, счастьем рядом с Эскелем, Йен или даже самим Ламбертом, или общей спокойной удовлетворенностью вместо едва сдерживаемого гнева. Ведьмаков сейчас ненавидят меньше, чем когда-либо прежде, но прошло даже меньше двух десятков лет. Им всем еще нужно время, чтобы привыкнуть быть...       Ну, быть армией Белого Волка — признанными защитниками, а не едва терпимыми монстрами, которые чуть лучше тех, которых они убивают.       Блять, если Ламберт еще какое-то время проведет рядом с Миленой, он сам может стать одним из тех ведьмаков, которые больше пахнут счастьем, чем яростью.       Это... это будет действительно переменой.       Он, пожалуй, с нетерпением ее ждет.