глава 6

      Цветочек проявляет удивительную тактичность спустя несколько дней после их разговора: он без всяких слов передает Ламберту небольшую стопку книг к концу ужина, не привлекая к этому лишнего внимания. Ламберт прячет их в своих комнатах и читает, когда выдается свободное время — без особого удовольствия, надо признать. Поэзия — не то, что он понимает. Бóльшая часть стихов — это сплошные непонятные метафоры, глупый витиеватый язык, а также идиотские клятвы придурков, не имеющие никакого смысла.       Но есть одно из них, которое почему-то цепляет его внимание — из той же тонкой книжки, что и стихотворение Милены — то самое, что сдавило его грудь, но самым приятным способом из всех возможных. Он тщательно заучивает его, пряча на закромах своей памяти, как одно из магических заклинаний или список ингредиентов для эликсира. Правда — подходящего момента, чтобы прочитать его вслух, так и не находится: во время тренировок они говорят о тренировках, о Каэр Морхене, о ведьмаках и о детеныше; а по вечерам либо танцуют, либо разговаривают с Трисс, цветочком или все тем же детенышем. А уж цитировать поэзию у всех на виду Ламберт точно не собирается.       Через четыре дня Милена более не пахнет кровью, и это такое облегчение, что Ламберт даже не может выразить словами. Кровь… это мерзкий запах — особенно, когда дело касается Милены. Она никогда не должна пахнуть болью.       (Кроме того, разговор с Эскелем и Геральтом на эту тему, вероятно, был самым неловким за всю его сраную жизнь, а конкуренция за это звание весьма серьезная. Но «Милена пахнет кровью, потому что, оказывается, у человеческих женщин бывает вот такая штука, и, кстати, однажды это случится и с Цири» было просто, блять, отвратительно. Единственное, но очень маленькое утешение, которое в любом случае никак не умалило весь этот ебучий бардак — Геральт и Эскель отреагировали примерно с таким же ужасом, что ранее и сам Ламберт.)       Милена учится не так быстро, как будущий ведьмак, но, во-первых — она взрослая женщина; а во-вторых, никогда ранее не держала оружия в руках. Однако она упорно продолжает тренировки... по крайней мере, до того момента, как ей нужно попробовать задеть его.       Когда Ламберт впервые говорит: «Ладно, хорошо. А теперь — ударь меня», Милена поднимает клинок, резко вздрагивает и роняет его. Ламберт удивленно моргает. Кровью не пахнет — значит, она не поранилась.       — Я правда не хочу тебе навредить, — объясняет Милена.       — Ты не сможешь, — уверяет Ламберт. — Ты… у тебя нет шансов.       Милена сглатывает.       — Как ты можешь быть в этом так уверен?       Ламберт задумывается.       — Ладно, — в конце концов произносит он, поднимая кинжал с пола. — Надень ножны и направь на меня закрытое лезвие. А я остановлю тебя. Попробуй ударить так сильно и быстро, как только можешь.       Милена снимает ножны со своего пояса, надевает их на клинок, долго и задумчиво смотрит на Ламберта, а затем… затем двигается — куда быстрее, чем он ожидал. Ламберт очень, очень впечатлен.       Он все равно перехватывает ее запястье — настолько аккуратно и бережно, насколько возможно, чтобы не оставить ни малейшего синяка даже на самой нежной коже, — а второй рукой обхватывает Милену за талию, прижимая к себе; теперь она не сможет так просто вырваться.       — Попалась, — шепчет он ей на ухо. Сердцебиение Милены резко учащается — почти вдвое быстрее, а ее запах вдруг пропитывается удивлением — но не страхом, ни капли страха.       — Ох, — выдыхает она еле слышно. — Ты такой быстрый.       Она так хорошо пахнет.       — Всегда быстрее тебя, — отвечает Ламберт. — А иначе какой смысл быть сраным ведьмаком? Ты не можешь ранить меня.       — Я видела, как ты тренируешься, — вдумчиво произносит Милена, — но, знаешь, с верхушки стены твоя скорость кажется не такой уж невероятной.       Она смотрит на него своими огромными карими глазами — ее стройное, мягкое тело прижато к нему — и совершенно не сопротивляется… даже и не пытается вырваться. Похоже, и не хочет.       Искушение поцеловать ее — очень, очень сильное.       Милена облизывает губы, едва-едва проводя по ним кончиком языка, и это совсем не помогает.       Но.       Ламберт хочет сделать все правильно. Он еще не совсем понимает, что это значит, но явно не то, что их первый поцелуй должен быть вот таким — когда Милена беспомощно зажата в его руках. Даже если она совсем не возражает.       Осторожно, чтобы она не споткнулась, Ламберт отпускает ее.       — Хорошо, — соглашается Милена, вынимая кинжал из ножен. — Я не могу тебя ранить. Но попробовать стоит?       Ламберт почти уверен, что его улыбка выглядит по-дикому хищной, но Милене, похоже, плевать.       — Да, стоит. Давай, покажи, что умеешь.       Он подначивает ее жестом руки, а Милена смеется — блять, такой же это замечательный звук — и движется именно так, как он ее учил: вправо, влево, назад и вперед — идеальный выпад.       Ламберт ловит ее запястье и уворачивается от удара — а Милена умело удерживает равновесие, ухмыляясь под стать оскалу любого волка.       — Вот так, — хвалит ее он, сглатывая ком в горле. — Еще раз, точно так же.       Именно это она и делает.

×××

      Милена при дворе Белого Волка в качестве фрейлины детеныша уже полтора месяца, а Ламберт так ее и не поцеловал.       Ну.       Он целовал ей руку — дважды, — и оба раза ощущались так, будто он может просто, блять, сдохнуть от ощущения ее кожи на своих губах.       Он прижимал Милену к себе, когда они танцевали, и еще крепче, когда ей не удалось его ранить — у нее получается все лучше и лучше, но Ламберт знает, что она никогда не сможет навредить ему — Милена и сама знает, — и это устраивает их обоих.       Он заплетает ей косы практически каждый день — обычные, туссентские, рыбий хвост, обратные косы и даже какую-то сложную прическу, которая включает в себя три ленты и шпильку такой длины, что могла бы сойти за кинжал.       Он чувствовал запах ее крови уже дважды — медно-горячий и пугающий, — по четыре дня, и ненавидел каждую секунду этого. Впрочем, второй раз было немного легче — зная, что ей не больно, она просто… человек.       Он запомнил запах Милены от и до — мыло с розовой водой, пот после тренировок, яркое счастье, насыщенная похоть и что-то сладкое, чему Ламберт пока еще не решился дать название. Запах ее волос остается на его руках и тянется через темные часы ночи, проникая в его сны.       Он провел в компании Милены бесчисленное количество часов — разговаривая, обучая ее сквернословить на четырех языках, слушая, как она читает ему стихи (пока не осмелившись сделать то же самое); он обсуждал с ней обучение ведьмаков и воспитание дворян, смеялся над выходками детеныша и несуразной привязанностью цветочка к Волку.       Но так и не поцеловал ее.       Ламберт не особо уверен, чего вообще ждет.       И узнает это совершенно случайно.

×××

      Милена приходит на тренировку — выглядит… немного потерянно, быть может, даже грустно. И пахнет грустью.       Ламберт сразу же ощетинивается.       — В чем дело? — требует он, потому что если кто-то сказал ей хоть слово — он выбьет ублюдку все его ебаные зубы, и плевать, кому именно.       — Ни в чем, — отвечает Милена.       Это ложь.       Ламберт хмурится.       — Нихуя подобного, если у тебя такой запах, — огрызается он. — Ты обещала, что скажешь, если тебе будет больно.       Грусть — не то же самое, что и боль, но какая разница? Милена не должна пахнуть ничем, кроме счастья. И Ламберт надает по морде стольким кретинам, скольким понадобится, чтобы так и было.       Милена улыбается ему как-то странно — и грустно, и забавляясь одновременно.       — Правда, ничего такого, — убеждает она, но Ламберт хмурится лишь сильнее. — О, Мелитэле. Хорошо! Ведьмаки. Хуже гончих псов. — Милена вздыхает. — Просто… о, к черту, сегодня мой день рождения, и я надеялась, что мои родители… простили меня хотя бы настолько, чтобы прислать письмо.       Если Ламберт вежливо попросит Йеннифер, да еще и скажет, что это для Милены (а она любит Милену), может, она и откроет портал к Роггевенам. Можно будет сходить и выбить из герцога все дерьмо. Но это, пожалуй, идея на потом.       — Я не знал, что у тебя сегодня день рождения, — бормочет он. Надо было спросить раньше, но… ну, у ведьмаков не бывает дней рождения. Большинство из них вообще не знает, когда родились, а праздновать тот день, когда их притащили в Каэр Морхен, было бы… ну очень хуевой затеей. — У меня даже нет для тебя подарка.       Милена улыбается, на этот раз более искренне.       — Я же никогда тебе не говорила, — напоминает она. — Как ты мог знать? И тебе не нужно мне ничего дарить. Время, проведенное с тобой — уже подарок.       Ламберт очень хотел бы понять, как, блять, мужчина вообще должен реагировать на подобное заявление?       — Я… хотел бы подарить тебе что-нибудь. Если бы знал, — бубнит он. Потому что это правда. Ему хотелось бы преподнести Милене что-то, чему она была бы искренне рада; что-то, что заставило бы ее улыбнуться. Ламберт не имеет ни малейшего понятия, что именно, но... что-нибудь да придумал бы. Цветочек помог бы, если бы он попросил. И даже детеныш. — Чего бы ты хотела?       Милена поднимает на него взгляд — длинные ресницы слегка прикрывают карие глаза, — и Ламберт честно не может понять, о чем она думает. Но ее запах меняется — тревога. А это уже начинает тревожить его, потому что, блять, Милена ведь понимает, что он отдал бы ей все, о чем только она ни попросила бы? Нет ничего… ну, почти ничего, чего бы он не захотел ей дать.       Милена облизывает губы, и Ламберт смотрит, хотя должен бы отвернуться, но, черт его подери, она так… так близко, и так красива, и так пахнет — и это просто несправедливо, что она может превратить его в сраного идиота, не сказав ни слова.       Не то чтобы он хотел это менять.       Но все же.       — Что бы ты сделал, — медленно, осторожно, будто взвешивая каждое слово на весах, спрашивает Милена, — если бы я сказала, что хочу поцелуй?       — Ты хочешь? — отзывается Ламберт. И голос у него не дрожит. Он не дрожал ебаными десятилетиями — и уж точно не станет сейчас.       Милена медленно протягивает руку к его щеке и заглядывает в глаза.       — Если, — почти шепотом говорит она, — если это будет значить для тебя столько же, сколько и для меня… если ты любишь меня, Ламберт, потому что я люблю тебя — очень сильно… тогда — да, я бы хотела поцелуй. Но только в этом случае.       — Я… ты… блять, Милена. — Ламберт теряет все слова, которые были в его долбанутой голове, но потом — спасибо любым богам, что присматривают за дураками и ведьмаками — вспоминает одно стихотворение. Единственное, что когда-либо имело для него смысл, тогда как все остальные были полнейшей хуйней.       Она улыбается, и в глубине ее горла рождается тихий смешок — звук, который Ламберт хочет слушать целую вечность, но не так сильно, как сделать этот момент для Милены правильным. Он поворачивает голову и целует подушечку ее большого пальца, а Милена резко ахает — удивленная, счастливая, в предвкушении.       Но мне не важен юг и север,       И стран далеких свет угас,       Когда, доверившись несмело,       Коснулась губ моих ты в тот же час.       Когда он впервые прочитал эти строки, ему показалось, что это ведьмачье стихотворение. Или… по крайней мере, первая его часть. А вторая — вот это. Сейчас. Здесь. Потому что мир огромен, жесток и полон чудовищ, но единственный его кусочек, который Ламберту действительно, блять, необходим — это женщина перед ним, с широко распахнутыми глазами, дрожащая, но все еще не полностью его.       — Ох… — тихо, но не менее изумленно выдыхает она.       Ламберт целует ее.       Ее губы на вкус такие охуительные.       И… слушайте, Ламберт не то чтобы часто кого-то целовал — шлюхи берут за это дополнительную плату, а у него всегда находились дела поважнее, на которые можно было бы потратить лишние монеты. Но в этот самый момент он думает, что был конченым идиотом. Или, быть может, дело в том, что он действительно хочет целовать Милену — поэтому ему настолько хорошо. Потому что она такая теплая и сладкая (когда он вообще успел обнять ее за талию?), и ее руки на его щеках такие, блять, мягкие — и на вкус она — мята и гвоздика — а еще она так вздыхает ему в губы, словно ждала этого момента целую вечность, буквально обмякая в его объятиях — всецело доверяя ему.       Ламберт был бы совершенно счастлив целовать Милену вот так следующие лет десять, если бы она только захотела. Потому что… потому что дело в ее доверии, ее легком весе и мягком тепле, запахе роз и счастья, наполняющего воздух, и ее губах, таких нежных на его собственных…       Вероятно, это и правда идеальный момент.       Милена прерывает поцелуй через… через какое-то время. Ламберт не следил, ладно? Он был немного занят — пытался запомнить, как порхают ее ресницы, и вкус ее губ… Милена, впрочем, не отстраняется — только опускает ладони с его щек и обвивает руками его шею, улыбаясь снизу вверх. Ламберт даже не может вспомнить, когда это сделал — но обе его руки теперь плотно обнимают ее за талию, прижимая ближе — так, что он чувствует, как ее грудь мягко поднимается и опускается при дыхании. Щеки Милены залиты румянцем, губы теперь очень розовые, а запах… она пахнет чистейшим счастьем — настолько ярко и сладко, что Ламберт почти уверен — он может опьянеть лишь от одного этого аромата.       Он понятия не имеет, что сказать.       — Это был лучший поцелуй в моей жизни, — тихо произносит Милена.       — И мой. Тоже, — признается Ламберт. Он не хочет думать о том, что ее целовал кто-то еще. Он не хочет, чтобы ее вообще когда-либо целовал другой. Если Ламберт продолжит делать… что бы он, блять, ни делал, может, ей никогда больше не захочется целовать другого.       Милена облизывает губы. Ламберт судорожно сглатывает.       — Ты бы… — почти шепотом начинает она, — ты бы очень возражал, если бы я сказала, что хочу еще?       — Возражал? — повторяет Ламберт.       И целует ее снова.       О, блять, второй раз еще лучше, потому что теперь он знает, что ей нравится, когда он двигает языком вот так, и когда наклоняет голову чуть ниже, притягивая ее к себе. Милена издает крошечный, почти неслышный звук — настолько тихий, что только ведьмак мог бы уловить, — и Ламберт хочет услышать его снова.       Когда и этот поцелуй заканчивается, Милена какое-то время просто смотрит на него, моргая, а потом слегка отступает назад. Ламберт не хочет отпускать ее, не хочет терять тепло ее тела, но… нет. Он ослабляет хватку, давая ей столько пространства, сколько ей нужно. Если Милена передумала, если жалеет — хотя она совсем не пахнет сожалением. Она по-прежнему пахнет счастьем — сладким, почти ошеломляющим в своей силе.       Милена мягко толкает его в плечи. Конечно, даже если бы она толкнула со всей силы — то не смогла бы сдвинуть его с места, но Ламберт отступает, а она идет за ним, снова и снова — направляя его назад, пока его голени не касаются одной из лавок у стены.       Ламберт садится, потому что очевидно — именно к этому она и ведет. У него тут же отказывают мозги, когда Милена садится ему на колени.       Она легкая, теплая, мягкая — и прямо здесь.       Ладно, хорошо… Ламберт внезапно понимает, почему Геральт всегда так доволен, когда цветочек устраивается у него на коленях. Потому что в этом есть что-то до абсурда правильное — чувствовать Милену так близко, держать ее в своих объятиях и знать, что она под его защитой.       А потом она целует его, и из груди Ламберта вырывается звук — нечто среднее между довольным мурлыканьем и собственническим рычанием. Милена, кажется, ничуть не возражает. Она только устраивается поудобнее, прижимаясь ближе, совершенно не боится его — и издает тихий, счастливый звук в ответ.       И Ламберт не знает, как справиться с этим иначе, кроме как постараться сделать этот поцелуй еще, блять, лучше, чем два предыдущих.       А еще — не думать о том, как Милена сидит. Верхом. На нем. Колени по обе стороны от его бедер. Юбка мягкими темно-коричневыми складками расползается вокруг. Он чувствует жар ее тела даже сквозь свои брюки. Он знает, что на ней чулки, но они такие тонкие, шелковые, и если… если когда-нибудь они дойдут до чего-то большего — если она сама решит, что хочет больше, чем просто поцелуи — будет до смешного легко просто просунуть руку между их телами, потянуть за шнуровку его штанов, чуть приподнять ее и…       Не думай об этом.       Поцелуй.       Думай о поцелуе.       Поцелуй, на самом деле, очень даже отвлекает.       И если последнее, что Ламберт сделает в своей длинной и в основном неприятной жизни — это запомнит каждый из этих мягких, счастливых звуков и как заставить Милену издавать их снова и снова…       Она, наконец, отстраняется — совсем чуть-чуть, слегка задыхаясь — после того, что было либо очень долгим третьим поцелуем, либо короткими четвертым и пятым, и улыбается ему так сладко, что у него в груди что-то щемит. А потом Милена, кажется, осознает, в какой позе они находятся — совершенно скандальной, как подозревает Ламберт — при любом дворе, кроме Каэр Морхена, — и румянец с ее лица расползается дальше.       Она пищит.       Ламберт полагает, что теперь-то Милена уж точно вскочит — возможно, даже сбежит из зала. Пиздец, как же он не хочет, чтобы она уходила, но и удерживать ее силой он точно, блять, не станет…       Но Милена лишь зарывается лицом ему в шею, издает маленький, радостный смешок и… остается на месте.       Ламберт, конечно, ведьмак, но уж точно не бог самоконтроля. Она так уютно устроилась у него в объятиях, подставляя изгиб своей шеи, и от нее исходит запах счастья и роз — лучшее благоухание в целом сраном мире. Ламберт опускает голову, зарывается носом в ее кожу, вдыхает глубоко — как будто может, блять, просто впитать этот запах во все свое существо, искупаться в нем, сохранить навсегда при себе.       Он недостаточно хороший мужчина, чтобы удержаться от маленького, невесомого касания ее шеи кончиком своего языка. Он никогда не пробовал счастье на вкус. Да и розы тоже.       У Милены перехватывает дыхание, и Ламберт зажмуривается, тихо матерясь.       Ну вот и все.       Он же явно перешел черту, верно?       — Ну и как я на вкус? — шепчет Милена.       О блять, это же практически разрешение.       — Как розы, — бормочет Ламберт в ответ, прижимаясь губами к мягкой коже ее шеи.       Милена хихикает.       — Знаешь, Зофья предупредила меня, что ведьмаки склонны к укусам, а не к облизыванию.       Зофья предупредила ее… Ламберт морщится.       — Да блять, — ворчит он. — И… что именно Зофья сказала тебе?       Блять, сука, ебать.       Конечно, Зофья провела с ведьмаками достаточно времени, чтобы ее советы, скорее всего, были полезными, но… она его недолюбливает. Из-за того, что Ламберт… ну, тот еще ублюдок. Она могла рассказать Милене что угодно, и абсолютно все, наверное, имело бы долю правды.       Милена пищит — снова, — и Ламберт буквально чувствует, как ее кожа нагревается от стыда.       — Она дала мне… очень хорошие советы, которые я правда не могу повторить. — Ее голос тонкий, напряженный, а запах смущения почти заглушает сладкий, пьянящий аромат счастья. — Обещаю, ничего плохого?       Блять, нет, нет, блять. Как вернуть обратно запах ее счастья?       Если Милена смущена — она может отстраниться. Может слезть с его колен. А Ламберт не готов отпустить ее — такую теплую, доверчивую, его.       — Все в порядке, — отчаянно уговаривает он. — Я… я просто полюбопытствовал… я… блять.       Милена снова хихикает, расслабляется, и кислый оттенок ее смущения исчезает.       О, ебать, да благословят его всевышние боги.       И вообще, что бы Зофья ей ни рассказала… наверное, все не так уж и плохо?       В конце концов, Милена здесь, в его руках, пахнет розами и счастьем, и, по всей видимости…       …по всей видимости, любит его.       Ламберт не имеет, сука, ни малейшего понятия, каким образом ему настолько повезло, но что бы это ни было… оно принесло ему этот момент. Весь этот ебаный день.       И блять, если за цитирование стихов ему достается вот это — он, пожалуй, выучит всю сраную поэзию целого Континента.