Бан Чан. «Сверхновая»

      Трещат. Угли теней многоэтажек в горизонте, утопая в багровых небес покровах. Росчерк пламени. Он подкуривает сигарету о ржавое солнце, сминая свёрток в мягкости губ. Вдох. Полной грудью, до щемящего чувства меж рёбер. Табак сгорает искрами, распаляя то, что издавна тлеет внутри. Ловит твой взгляд украдкою, смотрит в глаза своими звёздами с неприкрытой лаской, а после — совершенно привычно и естественно — скользит ими по губам, пока лучи очерчивают его профиль, подсвечивая силуэт богоподобный.       Кристофер. Он — вспышка сверхновой, исчерпавший в недрах широкой груди ядерное топливо. Уставший, с небрежно растрёпанными кудрями, прячущий в их завитках скопления пыли звёздной. Догорает. В его ядре коллапсирует гравитация с тяжестью признания до образования дыр чёрных от бессонницы под глазами. Горячий. Настолько, что его большие ладони не обожгутся о солнце, а до крупной дрожи замёрзнут. Настолько, что инородное, чуждое, не его тепло навсегда, после первой вашей встречи, стало для тебя холодным.       Выдох.       Трещат. Последние крупицы терпения, паутинкой стекла трещин трезвость мысли и угли радужек, растворённые в концентрате мглы со зрачками, что расширяются при одном лишь на тебя взгляде.       Нельзя. Ответственность. Давление общественности. И столько оглушающих и кричащих до срыва связок «нет», что перестаёшь слышать среди этого белого шума голос собственный, уже похожий на молящий шёпот и хрип.       Дать слабину. Позволить себе осесть пеплом на хрупких запястьях твоих, до костей выпирающих, покрывая их поцелуев влажными отпечатками. Зарыться в мягкости тела изгибов, запомнить среди всех запахов мира именно твой, искать среди безликих силуэтов толпы очертания близкого и в устремлении к нему сгорать в атмосфере. И впервые быть собой. Сделать наконец-то правильный выбор среди установок общественных и быть сильным, приняв презренную слабость, бессилие, уязвимость. Себя. Быть честным. Обратить громкую недосказанность в шёпот откровения. Любви. И то самое тлеющее в груди распалить, позволив сомнениям до тла сгореть.       Он склоняется ближе, огнём преклоняясь перед тенью твоей, и ты чувствуешь, как воздух между вами становится вязким, дышится труднее. Его дыхание касается твоей кожи раньше, чем губы — тёплое, прерывистое, в нём дрожит усталость и затаённое признание.       Кристофер целует медленно. Трепет. Сначала лёгкое касание — пробное, как вспышка первой звезды на тёмном сумрака полотне. Потом он прижимается сильнее, и в этой мягкой настойчивости есть что-то разрушительное: губы сминаются, дрожь подгибает колени, и кажется, что эхо биения сердец оглушительно.       Ладонями он обхватывает твоё лицо, большими пальцами скользит вдоль скул, зубами оттягивая нижнюю губу, набирая обороты. Вкус табака смешивается с твоим дыханием, и горечь становится сладкой, потому что она принадлежит ему.       Поцелуй становится жадным. Изголодавшимся. Боль от укусов стирается его языка влажностью, пока внутренний жар не достигает вселенского масштаба. Он расплавляет тел грани, разума, всего извне, оставляя лишь вас двоих. Наедине.       Проникновенно. Откровенно. Интимно. И в этом мгновении нет никаких запретов. Есть только двое — и один поцелуй, в котором сгорают остатки мира. Сверхновая. Звезда, что сияет ярче всей своей галактики на исходе жизни.