Хан Джисон. «Восходящая звезда»

      Небрежный во взгляде истинно чёрных глаз, что покалывают искрами костра своим пристальным вниманием на коже, и хаотичный в рваных движениях рук, стягивающих лоскут угольной ткани с шеи. Он — восходящая звезда, что сияет ослепительнее солнца и горит в собственном пламени сильнее любого пожарища, прожигая, сжигая, испепеляя до последней крупицы здравого рассудка. И играется ею, в длинных пальцах сжимая пуговицу на вороте своей белой рубашки. Расстегивает одну за другой, обнажая выразительные ключицы и начало изящно исписанной чернилами груди. — Не двигайся, — ещё одна позади, — замри, — половина от пути, — затаи дыхание.       И сминает в ладони в ломанных складках ткани всё небольшое пространство гримёрки вместе с кислородом в твоих лёгких.       Неторопливый шаг навстречу к тебе под беспокойный ритм биения сердца, в мантровом гуле в ушах, где в воспоминаниях кружатся отблесками вспышек адреналин и эндорфин в волнах разгорячённой публики, во главе которой Джисон заполоняет собою до абсолюта всё — сцену, разум, сердце. И осязаем во всех плоскостях мироздания: он — звук, проникновенный тембр голоса и сбитое дыхание сейчас у твоей мочки; он — визуал, стекающие капли пота на выразительных линиях вен его шеи и сияние медовой кожи в софитах сцены и в приглушённом свете гримёрки в этот миг; он — запах, неизведанный, многоуровневый, терпкий; он — касания, чувственное бегство длинных пальцев по натянутым струнам гитары и твоей души. Джисон — восходящая звезда рока и чего-то низменного, откровенного, раскрепощённого. Горячего и содрогающего. — Непослушание наказуемо, знаешь? — ловит в хитрой ухмылке твой взволнованный выдох в его губы.       И галстуком угольного цвета обжигает петлей на твоей шее, скользяще стягивает и с нежностью дёргает. Губами впивается в твои подобно атласной ткани ниже, с силой, с пылкостью, с жаром, до трепета в сердце и содроганий бёдер. Свободной ладонью ведёт от колена по ним вверх, с каждой новой секундой соприкосновения его кожи к твоей выбивая остатки кислорода из лёгких.       В асфиксии чувств, балансирующе по тонкой грани любви и безумства, Джисон целует в жажде, где твои губы и язык — последний вздох, а он до согрешения жадно хочет жить, стягивая и притягивая сильнее за свой угольный галстук.       Пальцами ведёт по влажной ткани белья, пока перед твоими полуприкрытыми глазами расплывается чернилами «благословлённый». Ласкает, дразнит, погружает во влагу кончики, задевая умело чувственный бугорок. — Прошу, — хрипишь от переизбытка чувств, остроты ощущений, удушья, — Войди.       И пальцы отодвигают ткань, проскальзывая вглубь. Джисон соблазнительно закусывает нижнюю губу, наслаждаясь влажными, ритмичными, хлюпающими звуками и тихими стонами, что похожи больше на жалостливый скулеж. Дрожишь, подрагиваешь под его напором, рассыпаясь огненными осколками, каплями, искрами, пока он в надвигающийся пик удовольствия резко не вынимает свои пальцы, показательно слизывая смазку с их длины и отпуская из второй руки галстук. — Снимай трусики и раздвигай бёдра пошире, — и вместо твоего ответа слышится звук растягивающегося кожаного ремня и металлической ширинки.       Джисон — восходящая звезда. Чего-то низменного, откровенного, раскрепощённого, горячего и содрогающего. Звезда огня, рока и секса.