Хан Джисон. «Чернила и боль»

      Прелюдия ласкового холода. Гель ложится тонко и скользко, по медовой коже расползаясь мурашками, будто обнажают не по средствам одежды снятия, а концентрации на себе внимания. Джисон лежит на боку, футболка прижата под рёбрами, сорванная впопыхах. Ткань пропитана насквозь тела запахом — тёплого, немного солоноватого, с примесью тревожности остатков в изгибах складок и утреннего пролитого кофе. Опаздывал.       Комната стерильно тиха и нема лишь до момента, пока гул машинки не разрезает пространство и тела не касается игла.       Боль. И всё внутри замирает.       Игла проходит с осторожностью по коже — по боку, чуть ниже слегка выпирающих рёбер, словно под них отчаянно зарываясь изнутри. Глухое про себя «терпи».       Джисон непроизвольно дёргается. Тело в своих субтильности границах напрягается синхронно со стройными бёдрами, которые под этим напором сжимаются. Дрожащие пальцы в край кушетки, в жалкости попытки успокоиться, мёртвой хваткой вцепляются. Но он молчит.       Каждый новый укол — будто его вскрывают. Медленно. Бережно. С особой точностью и с тягучим чувств скрежетом. Жгучее покалывание растекается вокруг иглы линии, отдаваясь по телу вниз. В пах. Внезапное осознание и… «Блять».       Почему это так возбуждает? Тепло между ног становится слишком ощутимым и реальным, а влажность в паху — тяжёлая предательски. Струйка пота по напряжённой спине медленно сползает, пока мастер вбивание чернил под кожу спокойно продолжает. Мягкая ткань брюк на паху стремительно натягивается, и в этом трении есть всё, чего не должно быть, с послевкусием неправильности.       Нервно глаза прикрывает и жмурит. Вжимается лихорадочно лбом в локоть и кусает до ссадин нижнюю губу. На языке солоноватый вкус крови.       Дрожит в стыдливости. Член твёрдый. «Хватило же наглости». Джисон старается прийти в себя и не двигаться. Но живот от напряжения вздрагивает. Бёдра чуть тянет, как перед оргазмом. И сжатые зубы уже не спасают — он задыхается. — П-перерыв, — голос хриплый и осип.       Дверь в туалет порывисто закрывается. Щелчок. Замок. Он смотрит на себя нервно в зеркале — и всё внутри сжимается сильнее от замешательства.       Щёки пылают. Грудь в испарине. А глаза… такие, что видно точно было. Очевидно слишком.       Джисон расстёгивает молнию. Член выходит сразу, без сопротивления — твёрдый, горячий, по нему смазка уже стекает.       Он обхватывает ладонью себя — и резко выдыхает. Рука двигается по длине с нажимом и ритмом, когда второй — впивается пальцами в раковину, ища опоры, хоть в ощущениях твёрдости более чем хватает.       Ритм быстрый. Жадный. Рванный. Он искренне пытается сдерживать звуки, глухо дыша сквозь сжатые до боли зубы, но слабо выходит.       Оргазм срывается внезапно. Кончает резко и обильно, — на выдохе, — сперма стекает в раковину следами густыми и липкими.       Стыд никуда не уходит. Но тело, наконец, отпускает.       Возвращается. Глаза опущены. Голос не звучит. Он просто на кушетку ложится, как будто ничего и не было. Мастер молчит.       Машинка включается. Игла касается — почти в том же месте. И всё… возвращается.       Пульс снова скапливается в паху. Жар снова разгорается по телу. И снова слишком мало места в складках ткани брюк. «Блять, а ведь мне торчать здесь ещё несколько часов…»