Ян Чонин. «Праведный путь»

— Боюсь, что я одержима, ваше превосходительство, — внемлишь в мольбе, покоянно склонив голову, — Я отреклась от праведного пути, заплутала в своих дурных помыслах и увязла в грехе.       Наблюдает так пристально, цепко, вязко, что ощущаешь его внимательный взгляд на себе, словно он осязаем и ложится вместе с маслянистым запахом ладана на румяную кожу. Чонин перебирает в своих длинных пальцах тёмный розарий, что от соприкосновений с серебряными кольцами отдаёт эхом по небольшому каменному залу. Словно ведёт отсчёт того, насколько сильно и быстро колотится твоё сердце сейчас в груди. Пол холодит колени под длинной юбкой, дрожью пересчитывая позвонки. Но дрожишь ли от холода камня или всё же от его присутствия, склонившись перед ним на колени?       Вздрагиваешь, когда верховный архиепископ прекращает счёт розарием и делает неторопливые вальяжные шаги от алтаря навстречу к тебе. Прикрываешь веки и нервно сглатываешь, слыша, как плотная ткань рясы шуршит складками совсем рядом, когда он наклоняется ближе.       Горящую от смущения щёку обжигает холод металла, Чонин ведёт, нежно надавливая, по скуле вниз, по углу челюсти, приподнимая медленно голову крестом за подбородок. — Открой глаза, — его шёпот не просьба, приказ, что слетает с пухлых губ, расплывающихся в ухмылке.       Встречаетесь взглядами, и утопаешь в тёмных зрачках, где танцуют бликами десятки огней свечей, словно черти. Чонин собой прожигает насквозь, воспаляет в сердце пламя и заставляет приоткрыть губы, хватать ими маслянистый воздух, что липнет и оседает на них вместе со сбитым дыханием. — Одержима? — ухмылка становится шире, хитрее, лукавее, углубляя выразительные ямочки. — Кем же?       Холодным крестом по губам, оттягивая им нижнюю, ведёт, играется, насмехается, смотря пристально исподлобья хитрыми глазами. Лисьими, с прищуром, притягательными, как сама тьма, наблюдает, как по благородному металлу мажет влага, ловя в себе тусклый свет. — Ну же, назови имя, кто посмел отречь тебя от праведного пути, — наклоняет голову, ведя крестом глубже, богохульнее, греховнее по твоему горячему языку, и от этого зрелища играет собственным, облизывая им верхнюю губу.       Осознание вспыхивает в твоих глазах, отражаясь в его искрами, желанием низменным, плотским, людским. Именем. Его. Волк в овечьей шкуре возвышается над тобой, что добровольно склонила перед ним колени, ведомая, соблазнённая, одурманенная неосознанно им.       Достаёт серебряный крест из твоего приоткрытого рта, и мажет влагой, скопившейся на его резьбе, по своим губам, слизывая её длинным языком и смешивая с собственной. Хватает второй рукой разгоряченные смущением щёки, сжимая их нежный бархат пальцами в кольцах, и целует горячо, сладострастно, вязко, дурманяще.       Крест звонко падает на каменный пол где-то позади вас, и всё вокруг меркнет на фоне вашего сбитого дыхания и тихих стонов. Чонин срывает с шеи белую колорадку, обнажая её изгибы и выразительные ключицы, и оттягивает чёрную ткань рясы, оголяя сильнее себя перед тобой.       Пальцами ведёт по твоим дрожащим от возбуждения бёдрам вверх, очерчивая их влажные изгибы и задирая юбку, чтобы рассмотреть получше, что он делает с тобой. Как влияет на тебя. До чего доводит. На что сподвигает.       И входит нарочито нежно, медленно, растягивая этот момент грехопадения в священных стенах, закусывая нижнюю губу и внимательно наблюдая, как ваша возбуждённая плоть становится единым целым. Влажные шлепки ускоряют биение сердца в груди, что трясётся синхронно с его движениями. Горячо, отрывисто, вязко. Он ускоряется, придерживая крепко твои нежные бока и наблюдая, как в твоих глазах теперь пляшут черти вместе с его собственными в вихре огней церковных свечей.       Твоя душа непременно будет гореть в аду за отречение от пути истинного. Но сейчас, в этот момент, когда Чонин наполняет собой всё внутри, это неважно. Ты выбрала собственный — низменный, греховный, полный дурманящих голову желаний и сладострастных удовольствий. Свой праведный путь.