Ян Чонин. «Кровь и плоть»

«Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести»

      Закатное солнце разбивается на полосы о витражные изгибы росписи, лентами скользя по лицу и обвивая лучами шею. В покаянном удушении — каменным холодом и твёрдостью намерений, верой и её непреклонностью.       И сердце эхом стучит. Отбивает пульсом в ушах с ритмом нажима на клавиши — церковный орган звучит. Величественно, гулко, с мастерством по истине неповторимым — не иначе, чем божественным.       Шаг вперёд с осторожностью — к хоровой трибуне, знакомой с детства и родной по сей день, лишь бы узреть украдкою. Воочию, затаив дыхание и сжав своё естество с блаженным восхищением до отблеска металла на груди.       И время останавливается. Вязнет в акустике пространства, струясь сквозь дрожащие пальцы с маслянистой дымкой от ладана, ведь перед тобой никто иной, как аггел.       Он, с упивающимся наслаждением, давит на клавиши. Не спешит, смакует каждый аккорд, что добирается до хрупкой души. Оголяет. Обнажает. Играет. Не со звуком — с ней.       И взгляды встречаются. Его — исподлобья, на острие тени, топящий в сгустке безлунной ночи. Когда в противовес — полный страха и неподдельного ужаса, с одной лишь оглушающей мыслью. «Беги».       Шаг к оцепеневшему телу. Нерасторопный, скользящий в подступе тёмной фигуры, когда рукой — к груди, в молитвенном полушёпоте. — Певчая, — ухмылка расплывается. — Не это ли ищешь так отчаянно?       Серебряная цепь с крестом кружит вокруг его пальцев, словно кадильница, сверкая в твоих глазах слезами подступающими. — Плачь, — влажным языком по резьбе благородного металла. — Плачь же непременно с молитвою и слепой преданностью, со всем светлым чувством и покаянием, — поднимает за подбородок миниатюрой распятия. — Признаюсь, меня это возбуждает.       И губы впиваются. Вторгаются упругой мягкостью, смазывая поцелуй отравленной похотью влажностью. Зубы сдавливают его нижнюю с отчаянием, на что он лишь усмехается.       Отстраняется. Алый след порока украшает кровью его уста — и это лишь начало твоего конца. Ведь душа горит, тлеет внутри, превращаясь во влажный от слёз пепла мрак. — Голос, всегда обращённый к Богу, — ткань трещит от каждого его касания по швам. — Пусть будет обращён и ко мне.       Обнажённое тело в его руках. Из опоры — церковный орган. Горячей ладонью по бедру, длинными пальцами впиваясь в податливую кожу до красноты, когда по шее губами и зубами, отчего в голове лишь эхо пустоты.       И Чонин наслаждается, как твоё тело дрожит. В ласковой жестокости, бескомпромиссном послушании и от похоти, что жаром разливается по крови.       Началом возбуждённой плоти вторгается, пока твоя спина синхронно с толчком выгибается. И церковный орган звучит. Резонируя со сдавленными стонами в вибрации по священным стенам.       В наслаждении утопает, погружаясь дальше в тебя. В отрывистом движении ваших тел соприкосновении, в истинном перед Господом откровении — Чонин восторгается. В ухмылке, обнажающей острый оскал, в летящих перьях, вырванных в страстном порыве из его крыла, в царствующем грехопадении в каменных стенах. В насмешке никому иному, как Господу.       И движется он с размахом крыльев для ускорения и устремления, в жадных толчках в хаотичных органа аккордах, с ладонью в нажиме на твой низ живота и бликах на коже от пота. Чонин расправляет жаром его внутреннего огня, слизывая слёзы с бархатных щёк и вонзаясь в тебя.       И в громких стонах, вырывающихся из ваших полуоткрытых ртов, ты принадлежишь ему без остатка и истины полутонов. Ведь вкусила, отравленные грехом и искушением, его разгорячённые кровь и плоть. Аггела, олицетворяющего лишь только одно. Похоть.