Ян Чонин. «Непослушание и наказание»

      Граница ночи тлеет в горизонте алой дымкой морока, ведя полосами багровыми по его нежной коже луны серпом. И соприкосновения ваших тел смешиваются с дурманяще пахнущим порохом, искрой биения сердец воспламеняя до всепоглощающего порока. Страсти. Желания. Похоти.       За непослушанием всегда следует наказание.       Правило едино и не терпит нареканий, в основе — потакание в угоду дразнящим касаниям. И слух предсказуемо ласкает его стон и глухое рычание, пропитанные насквозь сладострастным отчаянием.       Его зубы впиваются в пухлые губы, лишь бы стыдливо скрыть жалостливый скулёж и очевидное возбуждение. Ведь ему так отчаянно хочется большего — в изгибе поясницы и в напряжении твёрдости мышц.       Розовым стеком вниз — от выразительных ключиц по возбуждённому соску. Шлепок. — Ну же, не торопись, — и Чонин, на секунду замерев, внимает твоему ласковому голосу.       Продолжаешь путь по алым от твоих губ отметинам — по рельефу пресса вниз, к неприкрытому паху, оставаясь непреклонно последовательной, замечая, как его руки в наручниках начинают трястись.       Нетерпение. Неповиновение. Непослушание. Стеком по влажной от смазки упругой головке, размазывая вязкость по длине возбуждения, дразня лукавого лиса, неподвластного дрессировке.       Шлепок. Быстрый, с нажимом на податливую кожаную рукоятку. Сквозь сжатые зубы рванные вдох и выдох. И румянец разгорается на его щеках, вторя на обнажённом бедре алому отпечатку. — Сколько сможешь ещё выдержать? — языком влажным по изгибам шеи засосами покрытыми. — Минута? Две? — Ты всегда, — громкий стон и в нём дрожь. — Мой абсолютный предел.       Извращённая игра. Ласки и жестокости, лукавства и искренности. Боли, наслаждения и любви.       По его широкой и упругой груди рукой — ногтями сжимая, сминая кожу, сгущая алый на ней. Трепещущие чувство внутри от того, что и он — твой предел.       Укусы. Один за другим. Пробуешь его на вкус, в перерывах ловя его пухлые губы на своих. Языком по языку — переплетая, петляя, лаская, пока пышными бёдрами его седлаешь. — Проси, — отстраняешься, смотря свысока, как Чонин под тобой извивается. — И как следует моли. — Молю, позволь, — его лицо от румянца горит. — Я без остатка и полностью твой.       Улыбаешься и нарочито медленно опускаешься — начало его плоти вторгается вместе с громким стоном, который непроизвольно срывается.       В дразнящей плавности скользишь вверх по слиянию ваших тел и их влажности, а после — с резкостью вниз в содрагании обрушаешься. И Чонин в пояснице в ответ изгибается, бёдрами устремляясь навстречу в глубоком толчке, пока наручники в его изящные кисти безжалостно впиваются и стон застревает в глотке.       Шлепок. По другому соску. В борьбе за контроль и в твёрдой хватке, на что он закусывает до крови нижнюю губу, млея, пока пот стекает по выпирающей вене на его шее.       Хочет большего. Желает настолько сильно, что чувствуешь внутри его содрогание члена. Мгновение. И ваша общая пытка не длится дольше, ведь продолжаешь бёдрами движение.       И слышаться шлепки — влажные, вязкие, томные. Громкие. И собственной подступающей слабости вопреки — ускоряешься. И толчки до охватывающего тело жара глубокие, ведь Чонин заполняет собой всё в разуме до пустоты.       И каждый раз он намеренно лукавит, дразнит, в своей игре возбуждая и распаляя тебя с осознанием, что за непослушанием всегда следует наказание.