Ян Чонин. «Монстр с фарфоровой кожей»

— У тебя фарфоровая кожа, — а в ответ лишь рваное на лоскуты дыхание.       И сотканы её покровы из изломанных некогда линий, сползающих никому прежде неизведанными тропами. Исследуешь причудливо-витиеватые обрамляющие шею шероховатости трещин изгибы, — с осторожной чуткостью и с неизвестным ранее вам двоим небезразличием, — не иначе вы тронулись оба рассудками, раз позволяете друг другу подобные интимные прикосновения.       Скрыта, сокрыта, закрыта на ней пристыженная собою же уязвимость — под малыми узлами переплетений розовой нити бренности жизни. Но хрупкость кожи всё же хрустит на губах прильнувших, в поцелуе нежном растворяя крупицы слепой жертвенности.       Не видит. Не слышит. Не молвит. Его выбор — глухое молчание и пытливое наблюдение. Терпение. Время по секундам дробит беспокойное сердца биение.       Его или твоего? Абсолютно второстепенно. К чёрту неважно. Важность кроется в незримом другом — он настолько далеко, что обманчиво кажется близким. Но повезло, ты ведь до собственной погибели бесстрашна до момента того, пока речь не заходит о нём.       В перламутре простыней холодных, в волнах шёлка, стекающих по ваших тел обнажению, боишься лишь одного — его отречения. Ты вытерпишь все укусы на шее, плечах и груди, насколько бы больно ни было до засосов, синяков и крови. Лишь бы он не уходил. Остался. Был рядом. Обгладывал с нескрываемым аппетитом душу и тело сколько его душе угодно.       Ведь он тот, чьё имя боишься назвать даже на одре смерти. Он — смесь хрупкости и жестокости в лишь одном важном тебе человеке. Он тот, кто заставляет рядом с собой чувствовать себя ничтожеством. Он — монстр с фарфоровой кожей, что вечно голоден.       И в каждом влажном поцелуе расплетает нить со своей шеи, спутывая ею же паутину мыслей и обнажая остриё колких, давно уже проросших под кожу шипов. Оковы безоговорочной власти на самой личности прямиком — связанный твоими же заботливыми руками розовый ошейник из низменных грехов.       Возбуждённый сосок в его мягкости губ и языка — он ласков до дрожи и влажности, пока из-за сдавленности от твоей любви остаётся красный след у кадыка.       Разум методично отравляет перламутр, растворяя симбиоз ваших тел в простыней просторах. Давно выцветший счётчик дней и привязанность на поводке. Твой неутолимый голод и грязный секс. Просто ты слишком умна, а он слишком глуп. Еле сдержанный стон в глотке в трещинах узорах.       Толчок. Длиной с плавностью скользит внутри и покрывает поцелуями все грани фарфорового тела. С осторожной нежностью, оберегая хрупкость своей привязанности и любви, до которых тебе никогда не было дела. — Чонин, я люблю тебя, — с улыбкою ложь, в которую он охотно поверит. — И я тебя, любимая, — никогда и нигде твоего имени.       Ведь ты та, чьё имя боишься назвать даже на одре смерти. Ты — смесь хрупкости и жестокости в лишь одном важном тебе человеке. Ты та, кто заставляет наедине с собою чувствовать себя же ничтожеством. Ты — монстр с фарфоровой кожей, что вечно голоден.       И Чонин это ясно видит в своей слепой жертвенности, оттого и дни его боли устремляются до незримой трезвому разуму бесконечности. Но в вопросе остаться собою или обратиться чудовищем, он выбрал быть человеком, но несчастно и отчаянно любящим.